Vinculis fraternae caritatis

В детстве это было невинным, обычная любовь между братьями. Они проводили время вместе, играли. На вершине мира было почти всегда солнечно и светло, везде высились белые и стеклянные здания, мир казался самым великолепным и чистым в мире местом. А рабы? Ну так они же низший класс, они должны пресмыкаться и ползать под ногами, выполняя все капризы. Счастливое детство. В Мариджоа никто даже обратил внимание на малышей-братьев, весело резвившихся вместе, устраивающих детские игры, с подачи Доффи становившийся жестокими. Обычные дети Высшей Знати. А то что они так близки? В этом же нет ничего необычного. Родители лишь смеялись и ласково гладили их по головам, радуясь, что их мальчики так хорошо ладят. Затем жизнь изменилась. Любящие родители подписали им приговор и обрекли на годы ужаса, они предали их. Они должны были умереть. Маму было жаль, дети всегда любили её, а вот отца... Их любовь давно переродилась в ненависть, ведь это именно он был во всём виноват. Доффи отомстил ему. Росинант не хотел, боялся брата, но в глубине души радовался, когда от мёртвого тела отделяли голову. Он ведь тоже теньрюбито, он ведь тоже проклят. Счастливое детство, да? Доффи защищал их, и держаться вместе было самым логичным. Они всё больше зависели друг от друга, сближались. Связь лишь крепла. Она прошла сквозь четырнадцать лет разлуки, когда любимый младший брат внезапно исчез. Она окрепла за это время и окрасилась кровью, тьмой и мерзкими липкими чувствами. Конечно, сначала они оба этого не понимали. Братья помнили друг друга детьми, помнили счастье и горе, которое делили напополам, помнили тёплые объятия и то, как они голодные и замёрзшие жались друг к другу. Они не сразу узнали проклятье, которые делили на двоих. У них были пара дней счастья. Однако братья слишком быстро поняли, что тех невинных детей уже давно нет, а их узы извратились, не выдержав испытание временем. Они сдерживались, даже Доффи пытался держать себя в узде, глухо шипя в подушку одинокими ночами, когда в мыслях был только Росинант. Он улыбался брату, улыбался миру, а сознание плавилось лишь от одного вида чёрных перьев и глупой рубашки. Он столько раз проигрывал в голове, как будет срывать их, как будет прижимать жёсткое тело к стене, кровати, столу, ковру, полу... Он до дыр, до врезающихся в подкорку мозга образов представлял это, мечтал об этом, о своём немом потрясающе красивом брате. Ледяной душ не спасал, заводил ещё больше, и Дофламинго бессильно рычал, ненавидя пустую комнату без Корасона. Росинант осознал свои чувства еще давно, когда служил в Дозоре, когда мечтал увидеть брата, каким бы чудовищем он не стал, когда смотрел на его розыскную листовку, и его сердце замирало. Он скрипел зубами, отгонял неправильные мысли, забивал голову чем угодно, только не э т и м. А когда он встретил Дофламинго спустя столько лет, крышу сорвало почти мгновенно. Пара дней, да? Он продержался позорно мало. Ему было так мерзко от себя, он просыпался ночами, буквально выскребая себя из липких теплых воняющих потом и гарью видений. Он задыхался, будто тонул под водой. Росинант ломал мебель, до крови разбивал костяшки о стены, пытаясь вырваться из н е п р а в и л ь н о с т и. Но он чувствовал, что проиграл. Как бы он не вычищал из себя это, болезнь лишь прогрессировала, заставляла мечтать лишь о брате, пусть даже все нормы убеждали, что так думать о своём близком родственнике отвратительно и мерзко. Решили они всё почти одновременно, и нельзя было сказать, кто начал первым. Посреди обеда они просто поднялись из-за стола и на подгибающихся ногах едва дошли до комнаты. Семья лишь загадочно попереглядывалась и предусмотрительно решила не трогать их. А дальше они почти не помнили. Всё было жарким, мерзким, приятным, отвратительным, ужасно неправильным, экстатичным. Дофламинго изголодавшимися руками сминал одежду, разрывал её, не заботясь о сохранности, прижимал брата к стене так, что тот хрипел и жался еще ближе, умирая и возрождаясь. А потом уже Росинант вжимал его в стол, молчаливо кусаясь, не произнося ни звука, только яростно выдыхая. Он ненавидел себя, ненавидел Дофламинго, но ещё больше он ненавидел их испорченность. Небесные Драконы звучит гордо, не так ли? Изуродованные кровосмешением вседозволенностью и жестокостью уроды. В детстве они этого ещё не понимали, но в Мариджоа, внешне красивом, величественном, царил отвратительный запах разложения. Телесного, морального, психологического. Там всё провоняло, оно забралось в каждый дом и щель, пропитало землю, отравляя травы, воду и почву. Оно пустило корни в каждом из них, связывая единой цепью. Высшая знать давным давно погрязла в темном пугающем и извращенном. Люди, минки, рыболюди – все не допускали подобного, боролись, разбавляли кровь, но только не теньрюбито. Они так пеклись о своей исключительности, что не заметили, как спустились в пучину того, к чему боялись даже притронуться нормальные люди. И Дофламинго, Росинант были заражены. Больны с самого детства хуже, чем Ло. Он умирал. Они жили. Они должны были провести с этим всю жизнь, их судьба была предрешена с самого начала. Нечестно, мерзко, так пугающе. Даже Дофламинго боялся, даже ему было противно от того, что происходило. Но остановиться они не могли. Их тянуло ближе, тянуло друг к другу, сколько бы они не пытались отвести свои тела в разные концы комнаты. После братья молчаливо разошлись, пообещав себе, что больше не повторят. Они смогут перебороть свою кровь, свои уродливые гены. Они больше не зависят от тех ужасным недолюдей с самого верха мира. Они избавлены, они другие, этот раз – ошибка. Они не уроды, они просто запутавшиеся люди... Смешная бессмысленная ложь, правда? Только идиоты могли в неё поверить, впрочем она дала им каплю спокойствия. Через восемь дней всё повторилось. Ещё раз, ещё и ещё. Почти бесконечно. Годами. Каждый месяц, неделю, день. Иногда даже час. Так, чтобы семья не заметила, чтобы дети не видели. Тоже очередная глупость. Никто из их семьи не был дураком, и все всё понимали. Детка пять и Баффало посмеивались, немного пугаясь. Ло морщился в отвращении, но не лез, зная, что главы семьи ничего не могут против своего проклятья. Он уже был врачом, и понимал – от такого не лечат. Эта мерзкая чёрная жижа в сердце не уйдёт никогда, эти сломанные гены нельзя перестроить или починить ни одним дьявольским фруктом. Проклятье Небесных Драконов всегда с ними. А потом Росинант пропал. Это был как удар по дых, как вакуум. Дофламинго метался, рвался куда-то бежать, кого-то убивать. Он понимал, что они не должны быть вместе, что Корасон сделал это во благо. Но Росинант не зря был назван его сердцем. Дофламинго не мог без него. Спустя полгода ужаса, полгода их общего желания утонуть и никогда не всплывать, они вновь встретились смотря на друг друга сквозь прицел пистолетов. Конечно. Вот он выход. Вот, как правильно. Плевать на все планы Дофламинго, плевать, что Росинант должен был его остановить, плевать на миссию, плевать на предательство. Избавление. Вот оно перед ними. Спасение. Один должен был пожертвовать собой, чтобы другой получил свободу от их проклятия, которое они делили столько лет. Дофламинго не альтруистичен, он никогда не был. Он зол, он почти обижен, он в отчаянии. Он всё ещё любит своего брата. И того глупого ребёнка, и этого лживого мужчину, которого так приятно заставлять безмолвно кричать в ночи. Дофламинго жертвует собой первый и последний раз в жизни. Дарует брату смерть. Росинант улыбается, смотрит благодарно и наконец вдыхает полной грудью. Его последний вздох продырявленными лёгкими кажется самым чистым, самым сладким за всю жизнь. Будто бы в своей смерти он переродился. А старший брат, уже единственный брат возвращается в дом, где в затхлости комнаты его ждет призрак мёртвого Росинанта, который теперь всегда будет с ним рядом, напоминая об одиночестве и изъяне. О той червоточине, не оставляющей его ни на секунду. Она заставит его терять голову ночами, заставит скрипеть зубами и бессильно бить костяшками прочные стены. Больше Дофламинго не щадит никого.