Когда зацветет яблоня

Осень в этом году выдалась ранняя и промозглая. Дождь лил третью неделю подряд, не переставая, монотонно шурша по крыше. Низкие, тёмно-сизые тучи беспризорными псами мотались по небу, огрызаясь друг на друга редкими раскатами грома. По утрам землю укрывал туман, молочно-белый, плотный, жадно скрадывающий малейшие звуки и нехотя тающий лишь к обеду. Тогда его место занимал горьковатый дым от тлеющей на полях травы и печных труб. Гарри, поёжившись, накинул на плечи меховую безрукавку и вышел во двор: печка начала остывать, нужно занести в дом ещё дров, чтобы те малость просохли до следующей топки. Он спокойно переносил холод и жару, но терпеть не мог сырость — от неё всё внутри заходилось противной мелкой дрожью, с которой не справлялись никакие отвары и одеяла. Гарри знал, что это — всего лишь отголоски воспоминаний о проведённых в холодном тёмном подполе трёх днях и поделать с этим ничего нельзя, поэтому в особо промозглые дни просто чаще топил, не считаясь с затратами: за лекарские услуги занедужившие земляки — да и не только они, молва о нём разнеслась и по соседним деревням — платили кто чем мог, в том числе и дровами. До сарая было всего-то с десяток шагов, но Гарри успел основательно намокнуть, засмотревшись на яблоню. Это уже стало традицией: куда бы он ни шёл, его взгляд неизменно обращался к старому дереву. Яблоню посадили задолго до его рождения, и Гарри помнил, какие вкусные на ней созревали яблоки: большие, едва помещающиеся в его детских ладошках, брызжущие соком, зелёные, как молодая, едва проклюнувшаяся в поле травка. А потом в одну ночь ничего не стало — ни прошлой жизни, ни родителей, ни яблони. Упивающиеся смертью никогда не заглядывали в их края: непроходимое болото, лес и мощные обереги, на которые не поскупились жители деревни, надёжно защищали от любой нечисти, человеческой ли, потусторонней — неважно. Поэтому никто так и не узнал, откуда взялись эти четверо, молчаливые и жуткие, как предвестники Конца всего сущего. А может, это они и были? Теперь уже никто и не скажет — мёртвые слишком хорошо хранят свои секреты, а Гарри не успел разглядеть. Он помнил только, как мама, испуганная до слёз, разбудила его среди ночи и, закутав в одеяло, спустила в подпол, наказав сидеть тихо. Гарри провёл в холодном сыром земляном мешке три дня, пока наконец не набрался смелости выбраться наружу. Тогда он и узнал, что его родители мертвы, а разбушевавшаяся в ту ночь страшная буря затопила деревню, поэтому никто и не хватился маленького мальчика: все думали, что он погиб вместе с отцом и матерью, и его тело унесла схлынувшая вода. Гарри забрала к себе тётка, сестра матери, но едва ему исполнилось шестнадцать, он вернулся в отчий дом. Тогда-то Гарри и узнал, что любимая яблоня погибла в ту ночь: ослепительно-белая молния, извиваясь, как змея на метке Упивающихся смертью, попала в неё, разделив почти пополам. С тех пор на яблоне не было ни листочка, она так и стояла — чёрная, покорёженная, словно обугленная — горьким напоминанием о невосполнимой потере. Но и срубить её Гарри не мог, даже мысли не допускал — всё равно что предать старого друга. Холодная капля стекла с волос за шиворот, и Гарри, вздрогнув, поспешил к сараю. Вошёл внутрь и удивлённо замер: на земляном полу, скрючившись, лежал человек. Судя по одежде — не местный. Может, к кому дальний родственник или гость на осеннюю ярмарку приехал (у них Харгид вон какие тыквы выращивает, лучшие в округе, огромные и сладкие, что заморские дыни), перебрал хмельного да заблудился? Всяко ведь бывает. Гарри устало вздохнул: придётся забирать незваного гостя в дом, а то пока разузнает, кто это и откуда, несчастный от простуды помрёт. Он потряс незнакомца за плечо, надеясь разбудить его, но тот неожиданно тяжело перекатился на спину; от движения плащ на груди распахнулся, открывая пропитанную запёкшейся кровью рубашку. Такого в сарае и вовсе оставлять было нельзя. Гарри осторожно, стараясь не навредить, подхватил раненого за плечи и под коленями, с усилием распрямился, посеменил, отдуваясь, к дому: незнакомец, может, и был лёгким, но мокрая земля под ногами разъезжалась, усложняя путь. Сгрузил на лавку, чтобы не пачкать постель грязной одеждой (и где только так изгваздался? Будто по болоту лазил), и занялся сначала другими делами: снова сходил в сарай за дровами, разжёг печь, поставил греться воду, разложил на столе ткань на повязки и лекарские снадобья, сам переоделся в сухое, руки от налипшей грязи сполоснул. Усмехнулся про себя: и чего мыл, если сейчас опять пачкаться — снимать плащ, высокие сапоги на шнуровке, штаны… Дойдя до рубашки, Гарри задумался: её через голову не стащишь, лучше разрезать, тем более всё равно потом на тряпки пускать. Чикнул ножом по левому рукаву и… отшатнулся, прикипев глазами к ухмыляющемуся на предплечье черепу, изо рта которого выползала змея. Упивающийся смертью! Один из тех, кто уже однажды сломал ему жизнь и наверняка сделает это снова. И неважно, как лежащий сейчас на лавке бессознательный парень получил свои раны: если их нанесли сами Упивающиеся, они захотят закончить начатое, если на Упивающегося напал кто-то посторонний, за него придут мстить, и он, Гарри, в любом случае станет невольным и ненужным свидетелем. А такие долго не живут. Первым побуждением было избавиться от страшного гостя, но Гарри, тряхнув головой, отогнал крамольные мысли: он не такой. Не ему решать, кому жить, а кому уходить за грань. И если это будет последнее, что ему удастся сделать в своей жизни, что ж, он всё равно не станет об этом жалеть. Размеренные привычные действия помогли окончательно успокоиться: убрать остатки рубашки, смыть кровь, стянуть суровой ниткой края самых глубоких ран, наложить заживляющую мазь, обмотать повязками, споить раненому пару ложек отвара… Гарри нравилось заниматься целительством, пусть настоящим лекарем он не был — куда о таком мечтать сироте да голодранцу? — скорее травником. Разбираться в травах и готовить из них снадобья его учила мама; что-то он узнал из её записей и от госпожи Фиг — соседки его тётки, в доме которой проводил всё свободное от сваленной на него бесконечной домашней работы время. До чего-то и сам со временем дошёл, придумал своё, видимо, дар от матери к нему перешёл, а ведь подобное редко случалось — не мужское это занятие, больных да увечных выхаживать. Но Гарри был такому подарку несказанно рад: хорошая память у него от родителей осталась — отчий дом и целительское умение. Закончил он далеко за полночь. Перенёс раненого в свою кровать, укрыл заботливо одеялом. Сам, устроившись на жёсткой лавке, устало прикрыл глаза: теперь остаётся только ждать. И надеяться на чудо.

***

Раненый метался в жару и бреду трое суток. Гарри почти не отходил от него: обтирал водой, смазывал раны целебной мазью, поправлял сбившиеся повязки, вливал по ложке отвары, стараясь не вслушиваться в бессвязное бормотание. На четвёртое утро раненый открыл глаза — ещё мутные, воспалённые — обвёл ими комнату, прохрипел: — Где я? — В Годриковой лощине, — ответил Гарри. — Получилось… — тихо вздохнул раненый и снова отключился. В следующий раз он пришёл в себя тем же вечером. Гарри как раз выходил во двор по нужде, а вернувшись, напоролся на холодный, острый, как охотничий нож, настороженный взгляд серых глаз. — Ты кто? — зло выплюнул незнакомец. — Где я? — Меня зовут Гарри, — ответил Гарри, подходя ближе. — Ты в Годриковой лощине. Я нашёл тебя в своём сарае, раненого, принёс в дом, обработал раны. А как твоё имя? Тот, игнорируя вопрос, медленно осмотрел комнату, спросил, скривив губы в презрительной усмешке: — Местный лекаришка? Можно сказать, мне повезло. — Не совсем, — спокойно, не реагируя на язвительный тон, ответил Гарри. — Я не микстурами заморскими лечу, а травами, мазями, которые сам делаю, настойками. Вот сейчас самое время тебе отвар заживляющий принять, только поешь сначала. И ты так и не сказал, как тебя зовут. Раненый лишь сильнее поджал губы, но куриный бульон и отвар выпил, не привередничая. Гарри, предупредив, если что-то нужно, позвать его, занялся своими обычными лекарскими делами: траву в ступке растереть, медвежий жир перетопить, настойки процедить да по бутылкам разлить. — Эй, ты, — донеслось с кровати, — мне отлить надо. — Сейчас, — кивнул Гарри. Подхватил с пола небольшую лохань, пристроил её на краю постели. — Давай помогу перевернуться на бок. — Ты издеваешься? — разозлённой коброй зашипел незнакомец. — Тебе пока нельзя вставать. Трое суток в жару метался, раны только-только затягиваться начали. Встанешь — могут разойтись. Вся моя работа насмарку пойдёт. Раненый, нервно покусав обметанные лихорадкой губы, нехотя кивнул. Гарри помог ему перевернуться на бок, подвинул ближе лохань и вышел, не желая ещё больше смущать. Когда он вернулся, незнакомец уже лежал на спине, закрыв лицо согнутой в локте рукой, но даже в дрожащем свете свечи Гарри заметил, как жарко пылают его щёки. Заниматься привычными делами отчего-то расхотелось. Гарри, убрав со стола, потушил свечу, улёгся на опостылевшую лавку и вдруг услышал негромкое: — Драко. — Что? Гарри приподнялся на локте, старательно вглядываясь в ночную темноту. — Ты спрашивал моё имя. Это оно — Драко. — Красивое. — Гарри откинулся на свёрнутую вместо подушки безрукавку и, не в силах сдержать непонятно откуда взявшуюся улыбку, добавил: — Спокойной ночи, Драко.

***

С тех пор, как Драко пришёл в себя, у Гарри не было ни минуты покоя — тот постоянно требовал его внимания. То он мёрз и просил плотнее закутать его в одеяло. То хотелось пить. То неудобно лежала подушка. То солнце светило прямо в лицо. То чадила свеча, мешая читать. А ещё Драко изводил его вопросами. Он спрашивал обо всём: о развешанных под потолком травах, о местных легендах, о его, Гарри, детстве и родителях. Ворчал, что его волосы провоняли жиром, насмехался над сердобольностью Гарри, если тот готовил снадобья в долг или вообще без оплаты, злобно плевался, выпивая горькие отвары. Но стоило только Гарри выставить на стол плошки, мешочки, ступки и мерные ложки, как Драко, раздражённо закатив глаза, протягивал к нему руку, от нетерпения щёлкая пальцами: — Давай сюда свою… не знаю, как она там называется… измельчу. А то всю ночь будешь с ней возиться, и мне спать не дашь. И Гарри, старательно пряча улыбку, обустраивал на чужих острых коленях заменяющую стол доску. Раны Драко заживали плохо. Они то гноились, вспучиваясь уродливыми красно-чёрными буграми, то расходились, заливая повязки медленно сочащейся сукровицей, то заставляли его дрожать в лихорадке и стискивать зубы в попытке удержать болезненный стон. — Это метка не даёт им успокоиться, — объяснил Драко. — Ведь раны нанёс Упивающийся смертью, и не обычным клинком, а тёмным заклинанием. — Они так никогда и не затянутся?! — ужаснулся Гарри. — Затянутся, — равнодушно пожал плечами Драко. — Им просто нужно время, чтобы напитать метку моей болью. Когда она насытится, раны заживут. — Если бы я мог что-то сделать… — Ты уже делаешь. Хотя будет не лишним сделать ещё кое-что. Серые глаза лукаво блеснули. — Всё, что в моих силах, — уже догадываясь, что попросит Драко, легко согласился Гарри. — Думаю, пирог с патокой оказал бы хороший лечебный эффект. Ну и раз ты всё равно здесь, принеси мне другое одеяло, я под этим скоро сварюсь. И Гарри менял одеяло, пёк пироги, рассказывал истории, с тёплой улыбкой отвечая на колкости, принимал помощь с приготовлением снадобий — и просто наслаждался каждой минутой рядом с этим невозможным, язвительным, красивым, одновременно хрупким и внутренне сильным человеком, который так легко сломал его вечное одиночество. Драко провалялся в постели почти три недели и ещё столько же осторожно расхаживался, чтобы вернуть ослабевшему телу утраченные силы. Гарри старался держаться рядом, чтобы успеть вовремя подхватить, подставить плечо; Драко огрызался, злобно шипел на его заботу, но Гарри чувствовал, как заполошно бьётся его сердце от пяти шагов, слышал тяжёлое прерывистое дыхание, ловил косые благодарственные взгляды и снова шагал навстречу, распахивая объятия и душу. В один из дней, когда Драко достаточно окреп, Гарри затопил баню — до этого он лишь обтирал его мокрым полотенцем, чтобы не навредить ранам влажным паром. Именно поэтому Гарри — как старательно убеждал он себя — и не мог отвести от Драко глаз всё время, пока они мылись, — из-за беспокойства. Смотрел, как стекают по худой, в мелких тёмных родинках спине капли воды. Как мягко золотятся в свете свечи белые, как снег, волосы. Смотрел на сильные стройные ноги. На поджарый живот и узкую светлую дорожку вниз от пупка. Драко видел его взгляды — не мог их не замечать — но ничего не сказал. И потом, когда они, распаренные и уставшие от жара, вернулись в дом, тоже молчал. Только перед тем, как Гарри собрался затушить свечу, негромко хмыкнул: — Не надоело ещё на лавке спать? Иди уже сюда. И, откинув в сторону одеяло, бесстыдно развёл ноги.

***

Драко оказался неожиданно громким и ласковым, как котёнок. А ещё вкусным. Гарри никак не мог от него оторваться: целовал мягкие, податливо открывающиеся тёплые губы, лизал солоноватую от пота бледную кожу, зарывался лицом, дыша загнанным зверем, в шелковистые волосы. И брал, брал, брал, не давая роздыху ни себе, ни ему. Они утихомирились почти под утро, когда робкий белесый свет начал проникать в комнату. — У меня ещё ни с кем до тебя не было, — разоткровенничался вдруг Гарри, вслушиваясь в спокойное биение чужого сердца под ухом. Драко лениво перебирал его волосы, разомлевший и сытый. — А у тебя? — Были. Я уже много чего успел попробовать, — помедлив, ответил Драко. — Там… с этим проще. Когда каждый день ходишь по грани, глупо хранить себя для кого-то единственного. — Почему ты присоединился к ним? Драко почти весело фыркнул: — Будто у меня был выбор. Родители сами отдали меня Упивающимся. Такое часто случается и обычно не от хорошей жизни. Но я их не виню — лучше продать одного, не самого лучшего сына и тем обеспечить остальных, чем потерять всех детей. — Но ты ушёл от них. Гарри осторожно, словно опасаясь, что от прикосновения тот снова откроется, провёл по одному из шрамов. — Ушёл, — легко согласился Драко. — Почему? — Потому что я трус. Мы должны убивать без сожалений и раздумий, получать удовольствие от пыток и насилия, а я не смог даже свинью забить. Меня тогда знатно наказали — выпороли и заставили потрошить эту несчастную хрюшку. Я всю ночь блевал, а потом ещё месяц не мог смотреть на мясо. — Сколько тогда тебе было? — Тринадцать. — И ты… ты так долго продержался? — Говорю же — я трус. Быть там страшно, но ещё страшнее — знать, что с тобой сделают в случае неудачного побега. Что твои вчерашние друзья, если их так можно назвать, те, с кем ты ел за одним столом, тренировался, делил постель, кто после отбоя обрабатывал твои раны, полученные во время поединка на настоящих клинках, — все они сегодня будут пытать тебя, упиваясь каждым твоим криком, и пить по капле твою душу. Я видел такое один раз, когда сбежали Блейз и Тео. Поэтому мне потребовалось почти десять лет, чтобы решиться. Так что это, — Драко небрежно ткнул пальцем в исполосованную шрамами грудь, — малая цена за свободу. — Они не найдут тебя? — обеспокоенно вскинулся Гарри. От промелькнувших перед глазами картин в животе скрутился горячий болезненный узел. Представлять распластанное под ним тело, отзывчивое, тёплое, ещё час назад изнывающее от ласк, холодным и безжизненным было до бабского обморока страшно. Если бы он только мог что-то сделать, как-то помочь… — Надеюсь, я был достаточно убедительным, чтобы они решили, что я сгинул в том вонючем болоте. А когда я сведу вот это… Драко поднял левую руку, демонстрируя метку. Гарри кончиками пальцев обвёл череп, с каким-то иррациональным страхом обходя острые змеиные клыки. — Разве её можно свести? — Поговаривают, есть один человек, который смог это сделать. Бывший Упивающийся. Северус Снейп. Он живёт где-то на границе Запретного леса. Гарри вздрогнул. Запретный лес. Жуткое, гиблое место, где плетут ловчие сети питающиеся человечиной огромные, с два дома, пауки, а в чёрных тенях прячутся ожившие чудища из старинных сказок. Где находят последний приют неупокоенные души и нет места живым. — Ты веришь, что найдёшь его? — Да. — Драко зевнул и, повозившись, сонно пробормотал: — Уездил ты меня. Давай хоть пару часов поспим. Гарри согласно угукнул, коснулся губами ближайшего шрама и отключился, будто кто по затылку чем тяжёлым приложил. Проснулись они далеко за полдень. Наскоро перекусили толстыми ломтями хлеба с салом, запив нехитрый обед холодным отваром, и вышли во двор. Гарри принялся колоть дрова — дом, не затопленный с утра, окончательно выстыл, позволив вездесущей сырости проникнуть в каждый угол, а Драко вертелся около старой яблони. Он то любовно гладил замшелую кору, то аккуратно перебирал тонкие веточки, то застывал, прижавшись лбом к стволу. При этом по его губам блуждала странная улыбка — лёгкая, светлая, какая-то потусторонняя, делавшая его похожим на сказочного эльфа — из тех, воздушных и тонкокостных созданий, о которых кочующие менестрели пели баллады. — Что ты там делаешь? Гарри, не выдержав, воткнул топор в чурбак и подошёл ближе, оттирая со лба пот рукавом. — Разговариваю с ней. — Драко, развернувшись, опёрся спиной о яблоню, будто не чувствуя, как падающие с ветки холодные капли пропитывают рубаху. — Сказал, какой красивой она бывает весной, когда расцветают её бутоны. Что её листва даёт прохладную тень, в которой так приятно укрыться в июльский зной. А ещё что я люблю яблоки, сочные зелёные яблоки, кисло-сладкие и крепкие. И буду рад съесть парочку прямо с ветки. — Яблоня мертва, Драко, — досадливо поморщился Гарри. — Яблок на ней больше не будет. Так что можешь там не стоять. Ну если только… — Что «только»? — Если это тебе нужно. — Гарри дёрнул левой рукой, намекая на метку. — Чтобы подпитать свою силу. — О. — Драко, закрыв глаза, запрокинул голову, и спросил: — Что ты знаешь об Упивающихся смертью, Гарри? — Немного, — честно признался тот. — Я слышал, что они могут поднимать мёртвых и для своих ритуалов используют жертвоприношения, в том числе и человеческие. Что для поддержания своей силы им необходимо жить или часто бывать в местах, где случалось много смертей. Или просто рядом с кладбищем. Они могут общаться с мёртвыми. Некроманты. Нет, хуже, потому что они… они наслаждаются смертью. Поэтому их и назвали Упивающимися. Драко чуть слышно хмыкнул: — Не самые приятные люди, верно? И всё же когда-то, очень-очень давно, было немного по-другому. Знаешь, почему нас на самом деле прозвали Упивающимися смертью? Потому что мы могли оградить человека от неё: отвести с помощью амулетов направленное в грудь оружие, вылечить от смертельной болезни, найти пропавшего без вести. Возродить бесплодную землю, очистить воду от яда, усмирить непогоду. Мы забирали смерть на себя, упиваясь её силой, чтобы направить эту самую силу на благое дело. Но это было давно. Тогда главой ордена был Дамблдор. А потом, как в старой сказке, его самый лучший ученик — Том Риддл — возомнил себя умнее, сильнее и захотел обойти своего учителя. Том использовал свои знания во зло, убил Дамблдора и стал во главе ордена. Но этого ему было мало. Риддл очень боялся нашей госпожи — Смерти — и искал способ обрести бессмертие. Думаю, у него получилось, если это можно назвать жизнью. Я видел его только раз, когда он ставил мне метку. Риддл стал личем, живым мертвецом, навсегда потерявшим свою душу. А многовековые знания Упивающихся смертью потеряны навсегда. — Тогда что ты делал? С яблоней? — Не знаю. Драко, выпрямившись, беспечно пожал плечами и улыбнулся так тепло, что у Гарри перехватило дыхание. Он, в два шага преодолев разделяющее их расстояние, сбивчиво зашептал, с тревогой вглядываясь в светлые, как вымоченное осенним дождём небо, глаза: — Я пойду с тобой. К Запретному лесу. Меня здесь ничего не держит, а ты… ты не должен быть один. Больше нет. Не там. Я хочу… — Нет, Гарри, — твёрдо ответил Драко. — Это только мой путь. Если я не смогу пройти его в одиночку, значит, я недостоин того, чтобы стать свободным. — Но ты уже! Ты доказал. Ты смог уйти от них. Драко! — Тш-ш-ш… — Драко, обхватил его щёку ладонью, прижал к губам большой палец. — Не волнуйся. Я вернусь. Ты же будешь меня ждать? Мне нужно, чтобы меня ждали. — Когда?.. — Когда зацветёт яблоня. Драко мягко притянул его к себе, зарываясь рукой в спутавшиеся волосы. «Она никогда не зацветёт», — хотел сказать Гарри, но лишь сильнее прижался к гибкому жилистому телу, так правильно ощущавшемуся в объятиях. Гарри снова любил его ночью — нежно, бережно, долго, до закипевших под зажмуренными веками слёз. А утром Драко исчез.

***

Гарри затосковал. Он спал, двигался, ел, перебирал травы, топил печь и делал ещё много всего, привычного и нужного, но это было словно не с ним, не для него. Всем сердцем, всем существом он по-прежнему жил в тех хмельных сутках, так щедро подаренных ему судьбой. Выскакивал на крыльцо, если в шорохе дождя чудились чьи-то шаги. Заваривал вторую чашку травяного отвара. Бросал поверх одеяла медвежий полушубок — одному в ледяной постели засыпалось с трудом. А потом в одну ночь пришла зима. Морозная, вьюжная. Гарри чистил от снега двор, готовил согревающие мази и настойки, подкармливал птиц и белок, чтобы хоть их присутствием скрасить своё невыносимое одиночество. А ещё, не зная зачем, следил за яблоней — то кору от зайцев прикроет, то ветки подопрёт, чтобы от тяжести снега не сломались. Ведь и так было ясно — не вернётся его сероглазый эльф из старинных легенд. Он уже получил, в чём нуждался, с лихвой получил и так же щедро расплатился. Если же и метку убрать удастся, то Драко и вовсе свободен будет, как птица. Что ему деревенский лекаришка-неудачник, влюбившийся, как сопливый мальчишка? И словно в подтверждение его невесёлых мыслей в одну из особенно злых метелей яблоня сломалась — не вся, аккурат по оставленному молнией разлому. Гарри увидел это только утром. Бросился, как был, в штанах и рубахе, даже тулуп не накинул, упал коленями в чистый новый снег, провёл дрожащими пальцами по обломившейся корявой ветке, не чувствуя замерзающих на ресницах капель неизвестно откуда взявшейся воды. — Уйду… — прошептал хрипло. — Как снег сойдёт да дороги высохнут, так и уйду. Хоть на край света. И выдохнул с облегчением, как принявший тяжёлое решение человек. Весна была ранней, тёплой. Солнце за неделю слизало с полей снег, оставив их влажно вздыхать и набираться сил перед первой пахотой, лес опушился молодой листвой, небо налилось густой васильковой синевой, так приятной глазу после грязно-серой размытости зимы. Гарри привёл в порядок дом — не хотелось оставлять его развороченным, даже если никто больше не будет здесь жить. Собрал вещи — только самое необходимое и дорогое сердцу. А в ночь перед его уходом яблоня расцвела. Гарри не мог поверить своим глазам: трогал, нюхал, даже попробовал на вкус нежные, бледно-розовые лепестки. И сердце сжималось от сладкой боли. — Я же обещал, — еле слышно вздохнули за спиной. Гарри обернулся. Драко стоял в двух шагах — и как подошёл так неслышно? — такой же красивый и будто светящийся изнутри. У Гарри даже дыхание перехватило — от радости встречи, от вида Драко так близко, что можно рассмотреть каждое графитовое пятнышко в почти прозрачной радужке его глаз. От вспыхнувшей в душе надежды. — Ты вернулся, — шепнул Гарри. — Я же обещал, — эхом повторил Драко. Гарри, не выдержав, качнулся вперёд, к манящим тонким губам, прижался к ним на одно бесконечно короткое мгновение и спросил с тревогой: — Всё получилось? Драко, запрокинув голову к украшенной нежным цветочным кружевом яблоневой ветке, счастливо рассмеялся: — Да, Гарри, всё получилось. Её больше нет. Я свободен! Гарри с облегчением выдохнул и снова потянулся к любимым губам. Они целовались — долго и сладко, а над ними тянула к небу ветки цветущая яблоня.