Спокойной ночи

      Маленькому Джейми ничего не снится.       Мама спрашивает по утрам, как ему спалось, и он говорит, что хорошо. Она улыбается нежно, треплет по голове, уточняет, о чём был сон, но Джеймс беспечно отвечает, что не было никакого сна. «Будет, однажды будет», — ласково обещает мама, и в голосе её столько тепла, что мальчик верит. Он не замечает, как с каждым годом одна и та же фраза становится тише, задумчивее. Женщина всё так же улыбчиво взъерошивает его волосы по утрам, только взгляд отводит к окну, когда слышит тот же ответ.       Джеймсу одиннадцать, когда он знакомится со Стивеном. С ним весело и уютно, хотя мальчишка постоянно болеет и чаще они сидят у него дома, собирая модельки кораблей и самолётов. Они сдруживаются за пару недель, Джеймс становится Баки, а Стивен — Стиви. У них нет секретов друг от друга, и Роджерс показывает ему свой альбом. Баки узнаёт в рисунках качели на заднем дворе, местного бродячего кота, «Форд», о котором совсем недавно писали в газете, но зелёное платье с рукавами-фонариками выбивается на их фоне. Друг смущённо говорит, что ему оно приснилось на прошлой неделе, и Барнс не сдерживает смех. Стиви насупливается, дышит шумно и ворчит:       – Можно подумать, тебе не снятся девчачьи штучки.       И Баки гордо отвечает, что нет, ему вообще ничего не снится. Роджерс смотрит на него с недоверчивым любопытством.       – Врёшь.       – А вот и нет!       В этот день мальчик узнаёт, что по снам можно найти свою родственную душу — самого близкого, понимающего человека, которого подбирает сама судьба. Джеймс слушает завороженно, а вечером спрашивает маму, почему у него нет сновидений. «Твоя пара просто ещё слишком мала», — с неизменной тонкой улыбкой заверяет она, и теперь Баки каждый вечер ложится в кровать с предвкушением.       Баки пятнадцать, и его ночи всё так же черны. Он слышит, как шепчутся подростки вокруг, делясь очередными сновидениями, и чувствует себя не в своей тарелке.       Он врёт одноклассникам, маме и даже Стиву, что ему приснились коньки и заснеженный лес. Мама взволнованно обнимает его, друг радостно хлопает по спине, а Джеймс каждую ночь надеется увидеть хоть одну картинку.       Сержант Барнс уходит на войну со спокойной душой, зная, что второй половинки у него нет и никому не приснятся сражения, запах пыли и гари, окровавленные бинты. Он больше не хочет видеть сны, чтобы ненароком не причинить боль кошмарами своей избраннице.       В плену страшно. Его тело выворачивает от жара, а на языке оседает горький привкус металла, но с каждым пробуждением Баки облегчённо думает лишь о том, что его сновидения по-прежнему молчаливы и бесцветны.       Существование Зимнего солдата чёрно-белое. Будто рубильником ему включают обрывки реальности с тёмными коридорами базы, тусклыми лабораториями, дождливыми лесами, смазанными лицами, которые превращаются в кровавое месиво, — а затем вырубают их, погружая в блаженную пустоту.       Зимний солдат знает, что он — оружие, созданное по подобию человека. Он — идеальный инструмент, предмет без собственного сознания и эмоций, поэтому, когда среди очередной непроглядной черноты мелькает цветастое колесо обозрения, он ослеплён и напуган. Учёные в белых халатах выслушивают его хмуро, куратор презрительно кривит губы — и его голова трещит от искрящегося электричества. А затем — от искрящегося Чёртова колеса и звонкого смеха. Зимний солдат не знает, что это такое и почему преследует его, но знает, что никому говорить об этом нельзя.       Темнота редеет. Её всё больше во время миссий: ночные вылазки, мрачные переулки, чёрные силуэты целей. Но стоит ему оказаться запертым в криокамере и закрыть глаза, в голове всплывают образы другие, тёплые и яркие. Светящееся колесо сменяется книгами в разноцветных обложках, увесистыми, с запахом типографской краски и умиротворяющим шелестом страниц. За ними приходят пейзажи: сочно-зелёные ели, причудливые красные, жёлтые и розово-серые домики, синий океан с белыми гребешками волн, фиолетово-оранжевые закаты. От обилия цветов болит голова и учащается сердцебиение, и Зимний солдат думает, что сломался, но не говорит об этом никому, потому что эти странные картинки согревают в ледяном ящике, и это приятно.       Он видит перьевую ручку — такой он смог бы убить шестью разными способами, но в непонятных видениях с кончика пера стекают лишь каллиграфические буквы чёрными чернилами, а не чужая кровь. Он слышит музыку из-под остро-фаланговых пальцев, кружащих по клавишам рояля. И снова книги, но не в ярких обложках, а с кожаными переплётами, и пахнут они особенно терпко, дубово. А затем появляется девушка. Зимний солдат не может разглядеть её лицо — только широкую улыбку с ямочками в уголках пухлых губ, каштановые кудри и разлетающийся подол голубого платья, когда она кружится посреди улицы. Иногда она звонко смеётся, иногда сводит тонкие брови, иногда задумчиво покусывает и поджимает губы, но каждый её образ вызывает что-то мягкое и сладко-тянущее в рёбрах — оно успокаивает после каждого задания, и Зимний солдат всё реже хочет, чтобы его пробуждали и доставали из криокамеры.       – Баки?       Зимний солдат не знает, кто такой, чёрт возьми, Баки, но что-то во взгляде Капитана заставляет его разобраться в этом, и он сбегает из лаборатории.       Вскоре девушка пропадает из его — теперь он знает — снов. На её место приходят боль, огонь и руины. Зимний солдат уверен, что это его наказание за побег. Голова разрывается: он больше не знает, кем является, попытки вспомнить почти ломают череп, а в короткие моменты дрёмы мелькают окровавленные трупы под слоем пыли среди обломков зданий. От них выворачивает наизнанку и сжимает в груди. Когда он видит бледное плечо в ссадинах из-под разодранного рукава голубого платья, на глазах против воли собирается влага.       Постепенно сновидения блекнут. Больше нет горящих разрушенных домов, мёртвых тел, порванного голубого платья. Остаются лишь скорбь, страх и ненависть. Зимний солдат — нет, сержант Барнс, Джеймс, Баки просыпается от удушья, в холодном поту, с дрожащими руками и списывает всё это на последствия заточения в Гидре.       Жизнь внезапно ускоряет свой темп. Каждый день проходит в нервном напряжении и бегах. Он узнаёт всё больше о своём прошлом, узнаёт Стива, вспоминает. Взрыв ООН, тюрьма, код активации, снова Стив, драка со Старком, очередной побег — всё смазывается в одно, он не успевает следить за собственной жизнью, пока не оказывается в Ваканде.       Шури улыбается тонко, как когда-то улыбалась его мама, за стеклом такой неприятно-привычной криокамеры, и в этот раз за холодом не всплывают в голове яркие образы — только чёрное безмолвие.       Восемь лет проходят быстро. Вероятно, потому, что пять из них Баки не существовал. Воспоминания о семидесяти годах рабства давят днём. Лица невинно убитых, собственные руки в крови, звук снятого предохранителя, запах гари — всё это преследует тенями за спиной. Но Барнс помнит и другие картинки: сказочные пейзажи, колесо обозрения, чёрно-белые клавиши, запах чернил, шелест страниц, каштановые локоны, кружащийся силуэт — и от них по-настоящему плохо, и больно, и страшно. Потому что снов больше нет, а значит, и его родственной души нет. Она жила, пока он исполнял бесчеловечные приказы. Баки боится думать, что снилось его паре, и мысленно просит прощения у неё, пусть и посмертно. Он обещает себе найти девушку в голубом платье, ту самую, и узнать, кому она могла быть дорога, чтобы хотя бы перед могилой своей судьбы раскаяться.       Сновидений нет, но всё же спит Баки неспокойно и иногда подрывается посреди ночи от глухой тоски и бессильного гнева.       Ему не нравится Земо. Не нравится обманчиво-мягкое «Джеймс» и показная покорность, которой Баки ни на секунду не верит.       От Мадрипура тошнит. Он пахнет похотью, кровью и химией, рябит неоном и вульгарностью. Видеть Сэма в сутенёрском прикиде, примерять на себя образ Зимнего солдата, потакать приказам барона в раздражающе-пафосном пальто и даже снова общаться с одной из Картер — всё это отвратительно, но вопреки этому и здравому смыслу в целом Баки впервые просыпается с чувством умиротворения.       Причудливые рижские домики, огромная библиотека в поместье, укрытый тканью рояль посреди гостиной — они все невольно заставляют вспоминать. Джеймсу это не нравится. Не нравится Уолкер, Карли и слежка Дора Милаж. Не нравится рахат-лукум, вишнёвый чай, дурацкая водолазка под меховым пальто и взбудораженно блестящий взгляд карих глаз, когда он разбивает чашку.       Легко выведенная из строя левая рука удивляет. Побег Земо — нет.       В доме Уилсонов по-своему уютно. Соседи радушные, взаимные подколки воскрешают что-то человеческое, работа помогает отвлечься и почувствовать себя полезным.       Спать на диване на удивление удобно до тех пор, пока очередной ночью он не видит глаза. Синие, с чёрными ресницами, под хмуро сведёнными бровями — свои глаза. Баки вскакивает, тяжело дыша. Сердце выбивает бешеный ритм, отдавая в голове обнадёживающим и пугающим: «Жива!»       Всю неделю ему снится собственный взгляд, яростный и хмурый, а днём то и дело всплывают в памяти латвийские улочки и домики, бесчисленные книги и рояль. Джеймсу не нравятся догадки — так же, как когда-то Зимнему солдату не нравилось увидеть фотографии сержанта Барнса в музее Второй мировой войны.       Ему требуется два дня, чтобы найти фотографию баронессы Земо. Тонкие брови, пухлые губы с ямочками в уголках, аккуратно собранные каштановые кудри. Баки захлопывает ноутбук с треском, который предвещает лишь конец — и технике, и Земо, и ему самому.       Предрассветный пейзаж казался бы красивым, если бы эта земля не была мёртвой. Силуэт Земо в идиотском пальто мрачным пятном выделяется на фоне мемориала. Всегда идеально-ровная спина сейчас сгорблена, будто под тяжестью воспоминаний, и этот вид комом застревает в горле Баки.       Он подходит ближе, но Гельмут даже не вздрагивает. Поворачивается лицом спокойно, едва заметно приподнимает уголки губ, говорит тихо. Он выглядит смирившимся, и это только усиливает раздражение.       Барнс ненавидит его — за то, что использовал, активировал код, оказался самым близким, понимающим человеком, которого избрала судьба. Барнс благодарит его — за каждое тёплое, медовое видение среди ужасов в лаборатории и на миссиях.       Джеймс стискивает зубы, наставляет пистолет, целясь промеж карих глаз, снимает предохранитель. Земо тонко улыбается, кивает.       – Почему? — срывается с губ непроизвольно.       Барон чуть склоняет голову в своей дурацкой манере, прожигает любопытным взглядом, ожидая уточнения.       Почему не сказал правду, ведь наверняка знал? Почему использовал меня? Почему ненавидишь, как остальных суперсолдат? Почему именно ты?       – Почему ты не боишься смерти?       Улыбка становится шире, Гельмут прикрывает глаза, но в следующую секунду смотрит пристально, многозначительно.       – Потому что она всегда мне снилась, — тихий ответ пронзает своей простотой и искренностью.       Баки с трудом заставляет нажать себя на курок, даже зная, что пистолет не заряжен. Он так долго ждал свою пару, страдал, думая, что никогда не встретит её. А она, он оказался самым коварным, манипулятивным ублюдком, которого хотелось задушить или запереть под семью замка́ми.       Джеймс нажимает на курок, надеясь, что Земо врёт. Но в глазах нет страха — только удивление. Он смотрит на звенящие о камни пули и поднимает непонимающий взгляд.       – Прости, — шепчет Баки, прижимая мужчину к себе.       Он обещал себе извиниться — и глубоко внутри рад, что не посмертно.       Баки устал скрываться ещё десять лет назад, но сейчас это не вызывает дискомфорт. Он не знает, где они. Говорит Сэму, что с ним всё в порядке, благодарит за то, что тот не выдаёт их редкое общение ни Дора Милаж, ни правительству, провожает глазами фиолетово-оранжевый закат.       Джеймс возвращается в дом, где пахнет типографской краской, а из граммофона льётся фортепианная музыка. Гельмут растапливает камин, и они молча, погружённые в собственные мысли смотрят на танцующие языки пламени, держась за руки и сплетя пальцы.       Когда ночь полностью вступает в свои права, а последние поленья с треском догорают, они ложатся в кровать, прижимаясь друг к другу без давно ушедшей неловкости. Земо утыкается носом мужчине в шею, обжигая дыханием, Баки кладёт подбородок ему на макушку, обвивая рукой за талию.       – Спокойной ночи, — шепчет барон.       – Как и всегда теперь, — привычно отвечает сержант.       И оба улыбаются, зная, что ни тьма, ни кошмары им больше не грозят.