О сказках

      Вообще-то, у Мирона вполне спокойная жизнь. Ну, он привык её считать таковой. Но есть в его жизни этакие главные анти-апостолы, три златогривых коня прямиком из ада, которые эту череду безмятежных событий прерывают: сообщения от Жени в три часа ночи, безумные папарацци и пьяный Иван Евстигнеев.       Когда в его твёрдую и крепкую от Рудбоевских лап дверь начали долбиться прямо-таки с особым усердием, терпеливый (и всепрощающий) Мирон сдался, поднялся со скрипящего дивана и торопливыми шагами направился в коридор. Кажется, Ваня услышал его шаги (ну или почувствовал, скотина) и начал скулить, чтобы Фёдоров его пустил в квартиру.       — Ну, Мир, открой, пожалуйста! Я знаю, что ты предупреждал, но так получилось, я не хотел, — скороговорками-отрывками слышится где-то за стеной Ванин приглушённый монолог. Кажется, ему стыдно, по крайней мере, Мирону хотелось в это верить. Фёдоров подождал секунд пять, вслушиваясь в резко настигнувшую, и от того пугающую тишину, и быстро щелкнул замком, сразу распахнув дверь.       За порогом его ожидал насквозь промокший и взъерошенный, прямо как котёнок, если, конечно, про эту каланчу можно так сказать, Рудбой. С ветровки одна за другой скатывались капельки, а по роже стекала перемешанная с дождевой водой кровь. Ваня смотрел на него жалобно и беспомощно, от чего в голове непроизвольно вновь возникла ассоциация с котом.       — Привет.       — Привет. Ну, проходи.       Не успел Евстигнеев помыть руки и усесться на кухне, как на столе уже материализовались аптечка и суетящийся рядом Мирон.       — Чай будешь?       — Только кофе. Крепкий.       Пока кофеварка издавала угрожающие звуки бухтения, не менее бухтящий Мирон обмакнул ватную палочку в йод и начал аккуратно, по миллиметру обрабатывать Ванину скулу. Рудбой завороженно наблюдал, как его друг внимательно рассматривает ссадину и точечно наносит впитанную в вату жидкость по ране. Концентрация алкоголя в организме мешала концентрации зрительной, поэтому в попытке сфокусировать взгляд он уставился на потрескавшиеся – осень, будь она неладна – бледные губы Мирона. Тот неожиданно скривился, и его рука дрогнула.       — Ай! Больно же, — пожалуй, жаловаться не стоило, потому что мужчина с ехидным выражением лица достал сомнительную на вид мазь.       — А нечего было влезать в пьяные потасовки, Чучело-Мяучело ты такое.       — А что мне оставалось делать? Смотреть, как Лёху выводят из бара?       Фёдоров тяжко вздохнул, предпочитая не комментировать появившиеся подробности. Он нанёс мазь на палец и провёл им по скуле Вани, цокнул и снова мазнул, — Будь добр, береги себя. Иначе на тебя йода не напасёшься.       Спустя долгие десять секунд обдумывания, Ваня буркнул короткое «прости» и повернулся к столу, ожидая Мирона, достающего чашку из кофеварки. За спиной послышалось тихое шебуршание, и вот уже перед Ваней стоит чашка, коробка печенья и вазочка каких-то конфет советской марки. Фёдоров сел напротив и уткнулся в телефон.       — Вы заявление в полицию писали? — спросил Мирон, не отводя взгляд от телефона.       — Нет. Там дело мутное какое-то, живы остались, и ладно.       — Надеюсь, это никак напрямую с вами не связано?       — Нет, все норм. А что ты там пишешь?       — Да так, — мужчина резко заблокировал телефон и перевёл взгляд на друга, — А что произошло хоть?       — Я тебе завтра расскажу, хорошо? Спать хочу — пиздец.       — Как скажешь.       На этом диалог и закончился. Ваня продолжал угрюмо смотреть в кружку, когда его друг пошёл в соседнюю комнату – раскладывать диван. Тёмная поверхность, на которую он так вопрошающе уставился, никаких ответов не давала.       Всё это, конечно, было по-детски. И то, что он постоянно попадает в непонятные драки, и то, что после них с вероятностью в семьдесят процентов он идёт к знакомой пятиэтажке, и неважно, хорошая ли в этот день погода, или льёт как из ведра. Для него упрекающий взгляд и жалостливый шёпот работают как панацея, и, чем чёрт не шутит, успокаивает лучше всяких феназепамов и продолжительного курения на балконе в одиночку. Он видит обеспокоенное лицо Мирона, и его как током прошибает: хочется вот так схватить его в свои большущие, но красивые ладони, да, Фёдоров часто так их и описывает, и целовать-целовать-целовать, смазано, по всему его периметру. И пока это желание остается на его наэлектризованных пальцах, он будет из раза в раз приходить к нему, весь промокший, в его извечной чёрной ветровке.       — Иди сюда, я уже постелил.       Ваня оторвался от созерцания жидкости и вялой походкой пошёл к комнате, из которой доносился голос. Он остановил выходящего из гостиной Мирона мягким прикосновением к плечу, и тот повернул голову к Евстигнееву, вопросительно смотря на него.       — Может, останешься? Я темноты боюсь.       — Ага, а я монстров, особенно с зубами на пол-ебала, — Мирон издал легкий смешок, — Спокойной ночи, чудик.       — Пожалуйста, — Ваня чуть сильнее сжал плечо, умоляюще смотря на друга.       Фёдоров сдался.

***

      — Ну что тебе? Сказку рассказать? Или, не знаю, колыбельную спеть?       — Всё что хочешь.       Неожиданно для себя самого он лежал рядом с Ваней. Между ними находился смятый в ногах самим Ваней плед (его вечная привычка), он слегка касался коленкой друга через приятно щекочущую ткань. Поудобнее устроив голову на подушке, он смотрел прямо в глаза Евстигнееву, будто пытался вычитать что-то в них. Мысль ушла так же резко, как и появилась, и ему ничего не оставалось, кроме как любоваться его зеницами с этой непонятной серо-голубой радужкой. От этой образовавшейся тишины и пристального взгляда Ваня крайне предательски смутился и опустил голову, слегка касаясь лбом носа Мирона. Такая близость отдавалась приятным теплом где-то в районе груди; надо же, блин, знать про личное пространство, Мирон Янович.       — Да хоть былину расскажи. Спать хочется.       Мирон хитро улыбнулся и поудобнее устроился на диване, немного спустившись вниз и касаясь лбом Вани своим. Слишком тепло.       — Жил-был Иван, знаешь, типичный такой Иван-дурачок. Любил, значит, этот Ванька шастать по тавернам, приключений на жопу искать. То царевну спасает, то с драконом дерётся… Фиг его знает, откуда эти мифические существа там появляются. И вот, короче, этот Ванька после каждой невъебенно-сказочной заварушки идёт к своему давнему другу, весь израненный когтистыми лапами, и каждый раз этот друг пускает, не может оставить этого горе-героя за порогом. Когда-нибудь давний друг не закроет глаза на беспамятство Ваньки и безутешные попытки полапать своего товарища и выгонит его за дверь, но давнему другу очень нравятся его попытки сделать непринужденный вид стопроцентного гетеросексуала.       Какое тут тепло? Ваню моментально обдало жаром. Кажется, ещё немного, и бэк-МС сгорит от стыда (И кто тогда будет твой вокал вытягивать, придурок?). Он тщетно старался вспомнить свои поползновения в сторону Фёдорова, но прокручиваемые в голове воспоминания со сказанным не сходятся. Вероятнее всего из-за отсутствия некоторых их частей. Охуенная сказка, спасибо. Спать расхотелось моментально, а как отрезвляет!       — Я даже не знаю, что сказать, — уязвлённая (и, видимо, не очень гетеросексуальная) натура Рудбоя прямо-таки пищала от крайней степени смущения и неловкости, ему моментально захотелось зарыться с головой в этот самый плед и притвориться, что Фёдоров не находится в нескольких сантиметрах от него. Мирон внимания этому будто бы не уделил, но было видно, что ситуация его забавляла.       — Ладно, пойду я. Спокойной ночи.       — Ага. И тебе.       Диван скрипнул, и Ваня благодарно посмотрел вслед уходящему мужчине. Уже на пороге Мирон обернулся и насмешливо прошептал: «И Ванька, оказывается, целуется охуенно, мне давний друг передал».       Захлопнувшаяся дверь спасла Фёдорова от полетевшей в него подушки.