Пир

Вопреки мнению окружающих, Изуку всегда понимал, что его одержимость другом детства выходит за рамки обычной привязанности. Он знал, что окружающие правы: это с ним что-то не так и Кацуки заслуженно ненавидит его. По крайней мере он думал, что знает до этой ночи... Он ошибался по обоим пунктам. Луна за окном их единственный свидетель. Изуку под ним дрожит и трясется, хрустальные слезы блестят в широко распахнутых зеленых глазах – будто изумруды и бриллианты, думает завороженно Кацуки. Гакуран и рубашка грубо распахнуты, обнажая шею, на которой красуется свежий укус, от него, вниз по фарфоровой коже, пачкая белую ткань, стекают багровые потеки крови. Кацуки кажется, что это самое красивое, что он когда-либо видел в своей жизни. – Качча… – Тише, тише, глупый Деку. Я же говорил, что ты должен держаться подальше. Теперь уже поздно. "Какой же он слабый, – думает он рассеянно. – Как легко было бы его сломать…" Слабое тело надежно зафиксированно: более высокий мальчик до боли стискивает запястья второго, тонкие бедра сжаты между его коленями. Кацуки больше не может и не хочет сдерживаться, восхитительный запах крови наполняет его ноздри. Он не помнит, почему вообще пытался бороться. Почему мысль о том, что какой-то человечишка имеет над ним такую власть, раньше казалась такой болезненно невыносимой и унизительной? Следовало знать, что он не сможет отпустить Изуку так просто. Кацуки опускает голову и прижимается губами к свежим отметинам от зубов. Он знает, что яд, содержащийся в его слюне, – легкий афродизиак – уже проник в тело Изуку и скоро начнет действовать, поэтому просто неторопливо слизывает выступающую кровь, успокаивающе воркуя над парализованным от страха парнем. – Всё будет хорошо, Деку, – мурлычет он грубым от желания голосом. – Тебе это понравится. Я не смог заставить тебя возненавидеть меня, даже когда хотел, так что остается только сделать так, чтобы ты мог этим наслаждаться. И поверь мне… когда я закончу, у тебя не будет иного выхода. Дрожь пробегает по телу Изуку от зловещего обещания. Отведя голову, глядя на него сверху вниз, Кацуки наблюдает за его борьбой. Он видит румянец на щеках, чувствует как учащается дыхание Изуку, слышит как его сердце неравномерно бьётся в его груди, когда паника и желание сдаться борются друг с другом, видит расширившиеся зрачки, которые почти целиком заполняют зеленую радужку. Изуку слепо моргает, прежде чем в его взгляде появляется новое выражение: растерянность сменяется томной поволокой и взгляд подростка сосредотачивается на Кацуки. Намного, намного лучше. – Каччан, – дрожащий голос почти переходит в стон, и Кацуки проглатывает эти восхитительные звуки. Он улыбается в ответ, не скрывая удлинившихся клыков. Больше не имеет значения, если Изуку их увидит. – Что такое, Деку? Вместо ответа Изуку отводит голову, подставляя ему беззащитную шею. – Еще, Каччан. Так… так хорошо, – будто против воли бормочет ботаник. – Какой капризный, – шепчет Кацуки ласково, слизывая дорожку крови с его груди. Он без труда разрывает рубашку, открывая еще больше восхитительной бледной кожи, обводит языком испачканный кровью сосок. Изуку слабо дергается, вновь возвращаясь к борьбе. Кацуки остается только недовольно цыкнуть. Он знал, что сломать волю этого подростка будет непросто – впрочем, это всегда лишь усиливало его собственное желание обладать им. Кацуки возвращается к обнаженной шее, намечая новое место… Боль от второго укуса ненадолго приводит Изуку в себя. Его голова в тумане. Он смутно осознает, что находится в своей квартире, расплывчатые воспоминания о том, как он вернулся из школы витают где-то на периферии сознания. Мама так и не встретила его на пороге – Изуку вспоминает, что с сегодняшнего дня она в отъезде. Всё следующую неделю он должен был быть представлен самому себе. Он распахнул дверь в свою комнату и что-то темное надвинулось на него из темноты, прежде чем тьма накрыла его мягким покровом… И вот он здесь, на полу, беспомощный перед своим школьным хулиганом, не знает, почему его одежда разорвана, а тело отказывается двигаться. Шея теперь будто горит с обеих сторон, что-то липкое и горячее стекает по коже, и мысли Изуку крутятся по спирали. Каччан… что он с ним делает? Из-за этого он чувствует себя так странно: пульсирующая боль смешивается с удовольствием, которое расползается по его телу, начиная с шеи. Желание сбежать смешивается с потребностью остаться, а красные пылающие глаза над ним проникаются прямо в его душу, подчиняя и гипнотизируя. Кацуки проводит языком по окровавленным губам, слизывая остатки крови, по прежнему не отрывая взгляда от Изуку. В ответ он только хнычет, пытаясь выбраться и сбросить с себя тяжелый вес чужого тела, но Кацуки только прижимает его к земле сильнее. – Хватит бороться, Деку, ты делаешь себе только хуже. – Каччан, хватит… пожалуйста. – Разве не ты хотел, чтобы я обратил на тебя внимание? – Не так… Я лишь… хотел… хотел быть твоим другом! Хриплый смех доносится до него откуда-то издалека, прежде чем губы Каччана начинают ласкать его ухо. – В этом-то и беда, глупый Деку. Дружбы мне было бы мало, – шепот проникает прямо под его кожу. – Тебя мало. Всегда мало. Я хочу всё, целиком. Тело Изуку выгибается навстречу Каччану, и он не понимает почему. Руки Кацуки, когда-то бывшего его другом, в последние годы не причиняли Изуку ничего, кроме боли. Он научился избегать их, не доверять, бояться, но каждый нерв в его теле сейчас умоляет его прислушаться, прижаться, открыться, словно Кацуки не его мучитель, а давний возлюбленный. И Изуку помнит, знает, что это не так, но тело предает его, а у него, измученного борьбой, не остается даже сил для стыда. Кацуки над ним хрипло смеется. – Сдавайся, Де-ку… – воркует он, и оскорбительное прозвище на этот раз звучит как ангельская музыка. Он раздевает Изуку неторопливо, словно разворачивая рождественский подарок. Помечает каждый доступный открытый кусок кожи так, как только может – разводами крови, синяками, укусами и засосами, едва сдерживаясь, чтобы не вырезать острыми когтями своё имя. Может быть он действительно клеймит его как следует, но позже. Блаженные стоны Изуку перемежаются с отчаянными мольбами об освобождении, сладкая дрожь удовольствия – судорогами страха. Кацуки чувствует, как сознание Изуку то поддается, то вырывается из его контроля. Кацуки это больше не волнует. У него в распоряжении есть целая неделя, если понадобится, и он уже знает, что его маленькой добыче не остается ничего, кроме как сдаться. Он будет наслаждаться борьбой, чтобы потом отпраздновать победу. Соблазнительный голос в его мыслях уговаривать его просто сдаться и позволить Каччану делать всё, что он захочет, и Изуку не уверен, кому он принадлежит – себе или Кацуки. Но какая-то часть его сознания, та, которой еще удается сохранять остатки здравого смысла, смутно понимает, что он ни в коем случае не должен это делать, как и то, что Каччану по какой-то причине необходимо услышать его согласие из его уст. – Каччан, чего ты хочешь? – измученно спрашивает он, всё еще наивно веря, что сможет договориться. – Тебя, – нехарактерно спокойно отвечает Кацуки, играя его кудрявыми волосами. – А теперь скажи, что будешь моим. Изуку не помнит, сколько времени проходит, прежде чем это происходит и он сдается. Розовые губы размыкаются: – Я всегда был твоим, Каччан, – слышит Изуку собственный слабый голос. Кацуки улыбается, прежде чем прокусить собственную губу заостренным клыком, облизывается и склоняется вниз, соединяя губы в поцелуе. Своя и чужая кровь смешивается между их языков. Печать скрепляется. Изуку больше никогда не сможет от него уйти. И он наконец-то может праздновать и пировать.