Принадлежать

      Бел с ненавистью уставился в монитор компьютера, искренне надеясь, что сможет испепелить несчастную технику взглядом. Прочитав еще несколько предложений, он все же не выдержал и, резко пнув системный блок, принялся расхаживать по комнате, нервно перебирая руками стилеты. Мысли у него были не самые радужные, вернее, они буквально съедали принца изнутри. Промучившись так еще несколько минут, он решил подуспокоить свои расшалившиеся нервишки. Несложно догадаться, что единственное занятие, способное отвлечь его в данный момент — метание ножей. Желательно, в живую цель, желательно, в мерзкую ку-фу-фукающую везде и всюду цель. А еще лучше, если целей будет две — лягушонок в качестве «десерта» вполне устраивал принца.       Думаю, вы уже поняли, о ком идет речь. Однако, если о ненависти к Мукуро можно было предположить что-то разумное, то причина злости на Франа оставалась абсолютно неясной. Что же заставило принца так люто возненавидеть своего кохая, с которым они в последние время находились в более-менее спокойных отношениях? Под спокойными подразумевается то, что потрошитель все же отказался от своей навязчивой идеи создать художественную композицию «кактус-лягушка». Фран же, в свою очередь, сдерживал внутри себя большую часть остроумных высказываний, предназначенных Бельфегору. Ну, что тут сказать, ради любви можно пойти и на компромиссы, хоть в их случае это был, скорее, мирный договор, лишь благодаря которому они перестали так настойчиво друг друга провоцировать. Как одному, так и другому это удавалось с большим трудом, и вот сейчас Бел сдерживал себя от убийства кохая лишь потому, что в этом случае все его мучительные старания отправились бы к чертовой матери.       Что послужило причиной неожиданно проснувшейся агрессии, спросите вы? Ответ, на самом деле, очень прост. А как бы вы поступили, прочитав про своего любовника рассказ, где тот… кхм… совокупляется со своим же учителем? Да, именно, Урагану Варии посчастливилось наткнуться на фанфик с очень занимательным пейрингом Мукуро/Фран. И если в начале рассказа он еще успокаивал себя тем, что это всего лишь глупые фантазии авторов, ничего не смыслящих в их отношениях, то на моменте энцы дело запахло жареным.       Как бы принц не убеждал себя в том, что это всего лишь выдумки, ревность брала над ним верх. От одной мысли, что такое могло произойти в реальности, Бела едва ли не выворачивало наизнанку. Хотелось царапать стены, рычать, швырять ножи налево и направо, убить кого-нибудь, в конце концов! Но только не Мукуро, нет. Ему потрошитель никогда не пожелал бы столь легкой смерти. И если каким-то образом иллюзионист оказался бы проигравшим в случае их «маленькой разборки», его ожидали бы самые жестокие пытки, которые только мог вообразить кровезависимый принц.       Однако сам Бел отказывался признавать, что испытывает чувство, именуемое ревностью. Ведь это означало бы, что он, мягко говоря, привязался к своему кохаю. Значит, стал от него зависимым, значит, стал слабым, наградив самого себя уязвимым местом. Для его же гордости было куда привычней воспринимать все это, как нежелание делить с кем-то то, что является собственностью Урагана. Но, как бы мы это не называли, исход все равно был бы такой, как сейчас.       Метнув в стену уже, наверное, двадцатый стилет, Бел мысленно представил, как только что вонзившийся в воображаемую мишень нож рассекает ухмыляющиеся лицо иллюзиониста. Того, что посмел посягнуть на Франа. На его Франа. На единственного человека, которого эгоистичность принца хотя бы отчасти обходила стороной.       — Ненавижу, — сдавленно шипит потрошитель, прицеливаясь в воображаемое лицо Мукуро, столь ненавистное юному принцу.       Очередной нож скользит по воздуху, попадая точно между двумя другими.       — Расчленю, — продолжает шипеть Бел, представляя, как изрезанный множеством стилетов Мукуро захлебывается от собственной крови.       — Уничтожу…       Увлеченный своим занятием, принц даже не заметил, как в комнату зашел Хранитель Тумана Варии. Фран ничуть не удивился, застав Бела за его привычным времяпровождением. Понаблюдав за блондином еще минуты три, он таки решил привлечь к себе внимание уже обыденной фразой:       — Семпай, может, хватит уже стену дырявить?       Бел даже не соизволил посмотреть в сторону нарушителя спокойствия, все так же продолжая приводить свои нервы в порядок, хоть и не совсем здравым, но довольно хорошо действующим на него методом.       — Заткнись, жаба, пока на месте мишени не оказался, — раздраженно бросил Бел, с трудом сдерживая себя от необдуманных действий.       Парнишка смерил его безразличным взглядом, после чего, как-то обреченно вздохнув, продолжил:       — Вы это не единожды говорили, сенпай, но до сих пор ни разу своих слов не оправдали, — подметил Фран, скрещивая руки на груди.       Бел на секунду замер, будто обдумывая сказанные его кохаем слова, после чего как-то особенно коварно улыбнулся, разворачиваясь к тому лицом. На секунду в глазах Франа мелькнуло беспокойство. Обычно сенпай производил впечатление охотника, которому просто нравится запугивать свою жертву, дарить ей на прощанье подобную оскалу улыбку, чтобы уже через секунду нанести отточенный удар и насладиться видом бездыханного, покрытого кровавыми струйками тело. Но в этот раз в его улыбке скрывалось что-то поистине пугающее. Это был уже не охотник, даже не маньяк, нет. Перед Франом стоял человек, которого совершенно не интересовали игры в кошки-мышки. В глазах Бела плескалась лишь жажда убийства и приятного ощущение теплой крови на пальцах. Мысленно отмахнувшись от своих мыслей, иллюзионист вернул себе прежний вид, ничем не выдающий таящиеся внутри него эмоции.       — Не оправдываю, значит… — будто пробуя столь мерзкие для него слова на вкус, медленно повторил блондин, застыв с занесенным над головой стилетом. Казалось, слова принца можно было ощутить в своих руках. Вязкие, липкие, ядовитые, отдающие переполняющим Бела отвращением. От одного его голоса по спине бежали мурашки, а ноги медленно подкашивались. В следующее мгновение блестящий ножик полетел в сторону иллюзиониста, но, так и не достигнув своей цели, отскочил от стены и звонко ударился об идеально начищенный пол. Фран так и не понял, специально ли Бел промахнулся, или же виной тому были нервно дрожащие руки, до боли сжимающие холодное оружие в тонких пальцах потрошителя. Стараясь не показать свою растерянность, он поспешил ответить что-нибудь своим привычным холоднокровным тоном.       — Теряете сноровку, мистер гений, — сказал тот, в последний момент сойдя с траектории полета ножичка. Голос предательски дрогнул. Франу оставалось лишь молиться, чтобы этого не заметил семпай. Впервые за все время он боялся принца, хоть и отказывался признаться в этом даже самому себе. — А, может, не такой уж вы и гений?       Стараясь вернуть себе уверенность, иллюзионист не побоялся, как обычно, подколоть принца. И даже настойчиво трепещущее где-то внутри чувство смертельной опасности не смогло заглушить сорвавшихся с губ слов.       — На что ты намекаешь, лягушка? — фыркнул Бел, одарив Франа презрительным взглядом.       Оба парня ясно ощущали, как воздух между ними будто бы накалился. Обстановка с каждой секундой становилась все более напряженной, и ни один, ни другой не знали, да и не думали о том, как избежать назревающего конфликта. Оба действовали почти что на автомате, доверяясь первым посетившим их голову мыслям, которые уже через мгновенье разрезали давящую тишину острыми фразами.       — На то, что вы уже и в постели ничего оригинального придумать не сможете. — совершенно спокойно ответил Фран, с трудом переборов закипающие внутри него волнение, — Не наткнись мы на те фанфики, я бы еще неизвестно сколько во время секса в потолок пялился.       Он хотел было ударить себя по губам, но это бы ничем ему не помогло — сорвавшуюся с его уст фразу было уже не вернуть. Бел прекрасно все расслышал и слишком отчетливо понял, что в словах кохая, возможно, есть что-то, больно зацепившее принца. Внутри него вновь зародились злость, обида, ревность. Этот лягушонок еще смеет говорить, что его что-то не устраивает в потрошителе. Напрашивается очевидный, по мнению Бела, вывод. Если у Франа появились такие мысли, значит, ему есть, с кем сравнить семпая. А кто сможет вволю удовлетворить непредсказуемую фантазию юного киллера? Кто сможет подкрепить свои извращенные действия неотличимыми от реальности иллюзиями? Кто сможет дать все это Франу?       Ответ был до ужаса прост. Лишь представив на мгновенье, что мог Мукуро вытворять с Франом, с его Франом, Бел злобно зашипел, еще сильнее стиснув превосходно наточенные ножи в своих ладонях. На этом терпение Урагана закончилось. Он еще мог стерпеть подобные шуточки в своем обычном состоянии, однако после прочтения утреннего фанфика слова кохая воспринимались совсем не как обычный подкол, а скорее как самая настоящая насмешка, попытка унизить профессионального убийцу. До безумия гордого, бездушного убийцу. В несколько шагов преодолев разделяющие их расстояние, Бел крепко схватил парня за подбородок, прожигая того ядовитым взглядом.       — Значит, я тебя уже не устраиваю? Неужели ты думаешь, что имеешь право выбирать между мной и кем-то другим? — с презрением произнес он, мучительно медленно растягивая слова, наполняя их такой лютой злобой, что Фран невольно поежился.       — Семпай… — едва слышно обронил иллюзионист, чувствуя, как тело начинает поддаваться легкой дрожи. Сглотнув подступивший к горлу комок, он постарался сказать еще что-нибудь, однако мысли путались, а голос предательски дрожал, — Семпай, я…       — Заткнись!       Звонкая пощечина заставила Франа оборваться на полуслове, голова безвольно метнулась в сторону. Бел властно притянул к себе иллюзиониста, обжигая дьявольски горячим дыханием побледневшие губы парнишки.       — Не смей говорить ни слова, если на то не было моего приказа.       Слова принца были полны какой-то пугающей уверенности, и в такие моменты трудно было сказать, что задумал Ураган. Лишь в одном можно было быть полностью уверенным — что бы ни сказал потрошитель, шуткой это уже точно не будет. Смотря на Франа, Бел отчетливо видел смятение и непонимание, плескающиеся на самом дне его глаз, и это зрелище до чертиков возбуждало бывалого садиста.       Легкий, едва уловимый аромат, витающий в воздухе, запах перепугавшегося зверька, загнанного в угол умелым охотником. Этот запах, без сомнения, будоражил кровь Бела сильнее, чем что-либо другое. Приятная, тягучая теплота медленно растекалась по его венам. Только она могла невообразимо сильно возбудить потрошителя, вызывая привычные ему затуманенные мысли, почти что инстинктивные действия и сладостные наваждения. Принц хищно улыбнулся и, притянув к себе потрясенного иллюзиониста, жадно впился в его губы властным поцелуем, таким, на который способен только Ураган Варии. Бел не только не заботился о том, приятно ли его возлюбленному, но и получал истинное удовольствие, лишь когда Франу от поцелуя было невыносимо больно.       «Ну вот, опять все по новой», — обреченно подумал иллюзионист, невольно вспоминая первые месяцы их отношений. В то время Бельфегор не утруждал себя мыслями о том, хорошо ли с ним Франу, нравится ли ему все то, что делает с ним принц. Да и вообще, узнав о чувствах нового хранителя, Бел воспринял это как добровольное согласие стать его личной игрушкой. Тогда потрошитель вел себя точно так же, как и сейчас. Ему нравилось делать больно, нравилось издеваться, наблюдать за тем, как мучается тот, кто, несмотря на все перенесенные страдания, будет продолжать самозабвенно любить принца. Лишь потом характеры этой весьма необычной пары стали медленно меняться, чтобы уже через пару лет стать такими, как сейчас. Тогда-то и начались их своеобразные «ласковые» прозвища, такие как «лягушка» и «мой милый изверг».       С тех пор много что изменилось, но оба парня прекрасно помнили о том, какими они были в те далекие времена. И, видимо, именно сегодня принц решил с головой погрузиться в свои воспоминания, снова становясь тем извращенным садистом, в которого когда-то ухитрился влюбиться Фран. Снова вернулись грубые объятья, сжимающие тонкую фигуру иллюзиониста до хруста в ребрах, снова руки резкими движениями буквально срывали ненужную этим двоим одежду, и опять, опять вернулись те болезненные поцелуи, пронзительные крики и стоны, в которых смешивались воедино наслаждение и боль. Время будто повернулось вспять, возвращаясь к тому моменту, когда настоящие чувства только зарождались в сердцах двух хранителей. Тех, что долгое время лишь игрались ради собственного удовольствия, в одночасье потерявшие контроль и навеки схваченные в плен связывающих их отношений.       Они оба прекрасно помнили все это, и сейчас даже Фран, поначалу совершенно недоумевающий от поведения Бела, получал ненормальное удовольствие от этой игры в «машину времени». Вполне возможно, что подсознательно принц хотел добиться именно этого. Заставить Франа вспомнить все то, что связывало их долгое время, в тайне надеясь, что иллюзионист по-прежнему не утратил той чистой, искренней любви к своему семпаю…

***

      — Ты больше не принадлежишь себе, Фран. Я твой принц и твой единственный повелитель. Ты, твое тело, твоя душа — это всё моё, — тихий шепот принца над самым ухом заставлял юного иллюзиониста довольно поежиться у него на плече. — Запомни, ты мой, и мой навсегда. Ты будешь любить только меня, пока твое жалкое тельце не расстанется с не менее жалкой душонкой. Передай это своему учителю, любимый, и уж постарайся быть убедительным…