Симулякр твоего несомненно очень любящего мужа

Преамбула

Когда Лестат и Робин возвращались из Святой земли, люди вокруг реагировали на них, как на одного человека. Как на картон. Умом и сообразительностью не отличился даже сам Робин, среднего пошива саксонский простачок с глазами-фонарями: при встрече у родового поместья в Локсли он только глянул на Лестата, как дохлая рыба — на дохлую рыбу, и пошел своей дорогой дальше. Ни мысли, ни чувства, ни банального вопроса хоть о чем-нибудь, кроме житейского. Мач, слуга Робина, и вовсе мог находиться в нескольких местах одновременно. Он исчезал и появлялся, проходил сквозь стены, смеялся глуповатым смехом из разных углов; называл своим хозяином то, собственно, Робина, то почему-то Лестата, и упрямо не замечал в творившемся вокруг хтоническом ужасе вообще никаких противоречий. В воздухе витала беззлобная недосказанность, половина деталей пейзажа была затянута колеблющейся дымкой. Было тихо и странно. Благо, что с течением времени мир вокруг немного устаканился, и Мач наконец определился, кому именно он служил и с кем именно он собирался теперь идти разбойничать в лес. Лестата из крестоносцев вычеркнули — он как бы вернулся в Англию вместе с Робином, который в Крестовом походе все же был, но как бы и остался не при делах. Тоже странность, но не вселенских масштабов. Можно было жить дальше. И пусть Лестат и не мог толком вспомнить, в какой именно момент его стандарты из до смешного высоких успели стать до смешного низкими, факт оставался фактом: жилось дальше Лестату очень даже неплохо. Ну, до поры до времени. До первой робкой мысли, что все это пиздец как, сука, подозрительно.

Гай Гисборн

Лестат столкнулся с ним в замке, когда шел куда-то откуда-то, твердо зная, что у него был какой-то план, и что он его по каким-то причинам придерживался. Гисборн, сэр Гай, появился из-за первого же угла. Лестат встал прямо перед Гаем Гисборном, откуда-то зная, что это — именно Гисборн, а не случайный светлоглазый мужчина, который мог носить абсолютно любое имя, и стал смотреть на него, как смотрят обычно от отчаяния на уже успевшую посмотреть в ответ бездну. Чувства, что Лестат в опасности, не было. Странно, но не страшно. Гай Гисборн был тем, кто никогда не скрывал, что он был полным ублюдком. Гай Гисборн не прикрывался присущими ему человеческими чертами, как щитом, не пытался показаться всем проходившим мимо милашкой и не прятался на время злодейств за закрытой дверью. Еще Гай Гисборн не смотрел после акта насилия на зареванного Лестата, пытавшегося стереть с разбитого лица кровь, и не спрашивал: — Лестат, зачем ты себя ударил? Ты пытаешься вызвать жалость? Лестату даже нравилась такая честность. Ублюдок — значит ублюдок, война — значит война. И никакого зоопарка. — Ты вне закона, — Гисборн вставил эти вводные данные Лестату в голову, как очередной кусочек пазла. — Ты арестован. — Поймай меня, если сможешь, — рассмеялся тот Гисборну прямо в красивое лицо и сделал шажок, который куда легче было принять за заигрывание, чем за преддверие побега. — Цепной пес, средний уровень дохода… Давно удавалось угодить своему хозяину, или он уже готов продать твою задницу и безо всяких сребреников? Боги, какой стыд… Лестат провоцировал, и поэтому на Лестата нападали. Это было прекрасно — видеть прямую связь действий с последствиями и знать, что второе проистекает из первого, а не из желания левой пятки, отвалившейся когда-то от чьей-то ноги и только и знавшей с самого начала своего существования, что портить себе да окружающим жизнь. Просто, понятно. Словно четкая линия на бумаге или армейский приказ. «Пожалуйста, сэр Гай». «Так уже лучше. Проси». И все в кои-то веки ясно, как божий день. Погоня — это когда за тобой гонятся, потому что ты бежишь. Когда Гисборн догнал Лестата, он повалил его на пол и стал делать с ним ровно то же, что с ним делали всегда. Лестат сопротивлялся, но не чувствовал внутреннего протеста, поэтому вскоре декорации сменились. От Гисборна пахло лесом, кожей и почему-то — обработанной древесиной, словно с него на Лестата вот-вот должны были посыпаться опилки. У Лестата засвербело в носу, но он лишь чуть сморщил его, сдерживая порыв исказить лицо окончательно, и уставился ровно вверх. Это были его собственные глаза. Ожидаемо, впрочем. Голубые, жестокие, почти льдистые, но пылающие нездоровым азартом, способным и соблазнить, и напугать, как дитя, до икоты. Наверное, это было именно тем, что видели жертвы Лестата, прежде чем двинуть кони. — Сэр Гай, пожалуйста, я умоляю вас… — Намного лучше, но все равно недостаточно. И наконец сделать уже с прямым лицом свое сраное зло — проявить жестокость, которую не замели под ковер, едва Лестат из потаскухи превратился в постоянного партнера, а потом вымели оттуда, когда захотелось; когда пятка зачесалась, когда заболела фантомной болью. Улыбаться, глядя, как детям отрубают за воровство руки. Прямо на глазах у их матери, прямо под ее истошные крики. Шли дни и ночи, где-то на другой планете — менялись фазы Луны, но Лестат неизменно возвращался к всегда ждавшему его с распростертыми злыми объятиями Гаю Гисборну, в его постель и под его тело. Пытался понять, как может выглядеть так близко белая кожа, но видел только свою; пытался не дразниться — и не получал большего накала, потому что не делал ничего, что могло бы иметь последствие. Когда дразнился — получал. Жаль, что ничто не было вечно. Однажды Лестат просто уперся Гисборну в грудь ладонями, содрогаясь в очередной раз от белого на белом, и, уйдя от ласк, перекатился на бок. Возбудится ли Гай, увидев свою любимую женщину плачущей над трупом ее отца? Встанет ли у него член, если на него поднимут глаза, полные горьких слез? Нальется ли кровью, если нальются кровью глаза?.. — Фу-х, — сказал Лестат хрипло и тупо. На нем не взялась из ниоткуда одежда, как на Гае, поэтому он немного поерзал и все-таки перетянул на себя одеяло. Закутался; впервые заметил, что в этой каменной комнате жутко сифонило. Выдохнул. «Так ведь всегда в таких зданиях, — вспомнилось ему откуда-то извне. — И в деревянных. В любых, которые из дерьма и веток. Где одиноко». Он долго по таким шлялся — с Ники, до Ники, после Ники. Это только в Новом Орлеане у Лестата пропало чувство, что из-под двери сейчас дунет так яростно, что порывом ветра кровать просто выбросит из окна. Теперь это чувство вернулось. — Что-то не так, — ответил Лестат на вопросительный, но от того не менее по-лисьи насмешливый взгляд Гисборна. — Я больше не могу не замечать. Если я ударю по стене, она рассыпется. Это все неправда. Дендрофекальный принцип конструирования наносил ответный удар.

Безжалостная констатация неутешительного факта

Лестат брел в лакированных туфлях по Шервудскому лесу, привычно не зная ни начала, ни конца пути. Птички щебетали в одном и том же ритме, как заведенные; за каждым углом сидели одинаковые разбойники, листва не шумела и не двигалась, солнце тупо висело в самом зените. Лестат даже глянул на него в какой-то момент, когда абсурд стал слишком уж очевидным — бесцветное. Не желтое, а белое, и свет у него был, как отблески на противоположной стене. Глазам было комфортно. — Послушай, — донесся вдруг до Лестата шепот откуда-то из помещений, находившихся далеко за городскими стенами. — Слышала? — Что?.. — Это поцелуй сказал так много… — Правда? И что же он сказал? — Он сказал: Мэриан хочет к нам присоединиться. — Неужели? А я услышала другое… Лестат замер посреди дороги, как не имеющий ни единого сантима бедняк на самой прекрасной во всей Франции ярмарке. В голове у него было что-то, чего не было в самом диалоге; он знал, кто с кем разговаривал, и знал контекст, хотя не присутствовал ни при одном событии, которое могло бы ввести его в курс дела. Подсознательно он понимал, что событий-то и не было никогда. Только их едва прорисованные очертания, вездесущие и безропотные. Солнце было его отражением и пародировало его, как масляные шутки об Арлекине пародировали настоящий сценический образ Лестата — Лелио. Ни толики правды, но основа — правда и есть. Иначе не на чем было бы строить ложь, иначе нечему было бы ей перечить. — Ты действительно думаешь, что его беспокоят правила? — шедший рядом Гай насмешливо вскинул брови, словно Лестат сказал что-то, на что Гай мог бы так среагировать. — Его беспокоит непринятие. Он злится, когда кто-то не принимает его таким, какой он есть, и сильнее всего — на себя самого. В этом его сила и слабость. Это делает его беспощадным, когда он хочет сделать больно, и это не дает ему дышать. «Опять, твою мать, — подумал Лестат, глядя в безоблачное небо. — Если я сейчас пропаду, от меня только и останется, что мысли о нем». Отрубания рук и пальцев — виселицы, отрубания рук и пальцев — виселицы, проникновение в какое-нибудь жутко охраняемое здание — мужики в форме… Виселицы, виселицы, драма. Проникновение в какое-нибудь жутко охраняемое здание, кто-нибудь умирает, крики и драма, виселицы… Отрубания рук и пальцев. Виселицы. — А был ли мальчик? — спросил Лестат в пространство, поняв, что, стоило ему перестать слушать Гая, как его речь из конкретных слов и интонаций превратилась в аморфное обстоятельство. — Какой же это все, сука, бред. Лучшее, что могло бы быть, но бред. Он слышал прошлого себя, но как бы со стороны: — Ну, мне всегда нравились… плохие мальчики, — видел свою медленно изгибающуюся бровь, видел, как подходил к Гаю с каждой секундой все ближе и ближе. — В основном — плохие мальчики, делающие вид, что они хорошие. Пытающиеся казаться святошами, прячущие… под приличной городской одеждой и под рясами огромные толстые члены. Думающие только о том, как бы эти члены засунуть куда-нибудь туда, где поуже. Мне в зад, например… В настоящем Гисборн стоял рядом и ждал, пока Лестат вернет к нему свое внимание, а в прошлом — на мгновение отвлекся. Это было фатальной ошибкой, потому что Лестат просто схватил его за яйца, скрутил их ему, как скотине, и с удовольствием пронаблюдал за предсказуемым результатом: от боли Гисборн с чем-то средним между вздохом и стоном осел на пол. — А пол-то каменный, — собственный насмешливый комментарий отдался в голове Лестата мягким эхом. — Холодный, наверное, м?.. — Что с тобой? Лестат вздрогнул и резко повернулся к настоящему Гисборну. На долю секунды он снова ощутил себя маленьким мальчиком — растерянным и непонимающим, еще не выучившим ни «замри», ни «бей» или «беги». Будто не было еще ни побоев, ни разочарования, ни волков. Ветер дунул Лестату в лицо, но он не прищурился. Застывшее солнце висело высоко в небе; птицы смолкли, разбойники — продолжали сидеть на углах, как безликие шахматные фигуры. — Что с тобой, тебя никто не любит? — повторил Гай без толики злобы. — Вот, в чем твоя слабость: тебе нужно, чтобы люди тебя любили. — Он любил меня… Он не делал вид, что он не ублюдок… — Это было только раз или два, не больше. Потом он очень долго зализывал тебе глаза, сглаживал впечатления, втирался в доверие… — Я доверился ему сразу! — заорал Лестат, как в ночь, когда Луи вернулся со встречи со своим проклятым солдатом. — И он ничего не зализывал и не сглаживал, он просто такой человек. Ему не лучше от такой жизни, но иначе он не умеет. Он болен. Гисборн усмехнулся. — Как Ники, который с вялым хуем смотрел тебе между ног? — Да, — Лестат поизучал немного красивое белое лицо Гисборна, а потом медленно отвел взгляд, откуда-то зная, что больше уже не сможет вернуть его обратно. — Да, как Ники. Воздух вокруг них содрогнулся, и солнце резко упало за горизонт.

Выход из комы

Первым, что Лестат почувствовал по-настоящему, снова стало дуновение ветра. Даже не столько единичный порыв, сколько сквозняк — он кольнул и вместе с тем щекотнул холодом голую кожу, и Лестат поморщился, инстинктивно пытаясь перевернуться на другой бок. Под его полуобнаженным телом мягко хрустнули накрахмаленные простыни. Затем до него дошло, что все вокруг было настоящим. Он мог бы вскочить и закричать, как сумасшедший, начать психовать и носиться по дому или апартаментам кругами, но не стал. Належался вдоволь, надышался и наерзался; постель была банально слишком приятной, чтобы подрываться с места, не успев и позавтракать. В меню все было включено — на прикроватной тумбочке стоял бокал с пусть и порядком свернувшейся, но более чем живой кровью. Лестат выпил все. На губах остался мерзотный тепловатый привкус; горло еще помнило боль от разреза, но уже не болело. — Хэй, — тихо позвал он, не зная, есть ли кто рядом. — Хэй… «И почему я просто его себе не придумал? — спросил себя Лестат с той легкостью, которая была очевидной вне сна, но недостижимой внутри. — Черному парню решительно нечего делать в средневековой Англии, как бы мне ни было на нее насрать, да? И это — мое оправдание?» По горячим следам он живо представил ответ Гисборна: — Ты просто его избегаешь. Если бы он был белым, то я был бы черным. В кусочках сна Лестата он повел плечами, и на них едва слышно скрипнула кожа. Гисборн смотрел ровно вперед своими серо-голубыми глазами, острый и жестокий, но искренний. Весь его отточенный до идеала образ теперь вызывал у Лестата лишь добрую усталую усмешку. — Черный Гай Гисборн, — произнес он вслух, смакуя. — Ужас какой. За дверью комнаты к тому моменту уже звучали знакомые женские шаги.