Невозможное

Ята ненавидит синий цвет, поэтому первое, что он пытается сделать, когда драка превращается в нечто совсем иное, — это стянуть с Фушими отвратного синего цвета форму. Он дёргает ткань слишком сильно — намеренно, надеясь оторвать от неё пару пуговиц, — и успевает избавиться только от пиджака. Потому что кое-кто не любит, когда портят его вещи. Яту обездвиживают почти профессионально: разворачивают лицом к стене, заводя руки за спину, и давят на их так сильно, что ещё чуть-чуть — и полезут наружу локтевые кости, как в каком-то фильме ужасов, что показывали однажды по телевизору. — Ми-са-ки, — тянет Фушими раздражающе приторным голосом, вынуждая Яту лишний раз вспомнить, за что он так ненавидит собственное имя. Не за то, что оно откровенно девчачье, а за то, с какими интонациями оно произносится единственным человеком, который когда-либо его этим именем звал. — Я ведь тебя предупреждал, да? Фушими чувствует себя главным, упивается своей властью, — чертов маньяк, — и ухмылка его становится ещё безумнее. Но Ята не намерен сдаваться так быстро, и резкого удара головой по направлению назад достаточно, чтобы цепкая хватка на выкрученных запястьях разжалась. Он оборачивается как раз вовремя, чтобы увидеть, как Фушими стирает рукой кровь с разбитой губы. Алый след размазывается по светлой коже, почти мгновенно подсыхая, стягивая её, и это, должно быть, неприятно, но у них у обоих разное понимание этого слова. — Обожаю, когда ты бесишься, — ухмылка Фушими становится шире, а боли он, кажется, и вовсе не чувствует. Ята не отвечает. Бьет наотмашь с такой силой, что в попытке увернуться Фушими врезается плечом в соседнюю стену. Удар возвращают с лихвой — локтем под дых, и тут же тонкие пальцы мимолетно скользят по горлу Яты, почти смыкаясь на нем. Переулок слишком узкий для подобных разборок, но кого, чёрт возьми, интересуют подобные мелочи, когда кровь кипит в венах и злость застилает глаза. Да и не умеют они по-другому. Только так: грубо, на грани жестокости, когда стоит приложить чуть больше усилий — и любой удар может стать смертельным. Красное пламя вспыхивает между ними, опаляя лица жарким дыханием, но огонь — родная стихия для них обоих, и этот факт в виду определённых обстоятельств иногда забывается. — Тц, — Ята щурится недовольно, когда стена рассыпается алыми осколками, являя его взгляду неизменную ухмылку Фушими. Хочется содрать её с его лица — ногтями, ножом, осколком стекла… Да чем угодно. Задумавшись над открывающимися перспективами, Ята тут же пропускает очередной удар — эфес клинка врезается в живот, разом вышибая весь воздух из легких. И вот Фушими уже вновь совсем близко, дышит на ухо, пока Ята, согнувшись пополам, пытается отдышаться. Скейтборд с тихим шелестом колёс отъезжает на пару шагов в сторону, Ята хрипло дышит, поднимая на Фушими злой взгляд и вместе с тем невольно цепляясь пальцами за его жилетку, со смутным удовлетворением сминая тщательно выглаженную ткань. Сколько раз они уже сталкивались вот так? Сколько раз оказывались по разные стороны поля боя и обнажали пламя друг против друга? Меняются обстоятельства, но исход остаётся тем же — Фушими всегда сильнее. Совсем на чуть-чуть, на одно движение, на один шаг, на один удар — но сильнее. Ята бесится, Фушими откровенно кайфует, и всё это — каждая их стычка — их личный замкнутый круг. В груди всё ещё болезненно давит. Нужно быстрее оттолкнуть от себя Фушими — не Сару — и для разнообразия просто уйти, хотя бы сегодня попробовав изменить финал. — К тебе или ко мне? — выдыхает всё тот же приторно мягкий голос ему на ухо. И Ята сдаётся.

* * *

В квартире темень непроглядная, — даже единственное окно, выходящее в узкий коридор, зашторено, — и первое, что делает Ята, когда его затаскивают внутрь, это врезается бедром в угол чего-то, и боль эта глухим стоном отзывается в чужие губы. Фушими не любит излишних нежностей и не отличается терпеливостью — губы от его поцелуев почти сразу начинают неприятно ныть. Но вместо возмущений Ята нервно смеётся, краем глаза замечая, как с ноги захлопывается за ними дверь. Герой-любовник, да и только, и от этой мысли его разбирает на смех ещё сильнее. — Заткнись, — шипит Фушими, стягивая с его волос шапку и впечатывая Яту спиной в ближайшую стену, намеренно делая больно. — Когда же ты научишься держать свой язык за зубами? — Когда ты выпустишь его из своих, — сквозь смех выдавливает Ята, чувствуя, что его кроет самая настоящая истерика от осознания того, в какой, чёрт возьми, нелепой ситуации он оказался. Занимается сексом с предателем, которого ненавидит. Ята всё ещё смеется, когда Фушими решает, что разговаривать с ним бесполезно, и выбирает более действенный метод его заткнуть. И давится очередным вздохом, чувствуя прохладную ладонь на своём животе. На какую-то минуту, пока с него уже проверенным способом стягивают свитер, Ята теряется в окружающей его темноте, а потом остаются только раздражающая ухмылка Фушими и его хриплый шепот, сводящий с ума: — Ми-са-ки…

* * *

— Это начинает надоедать, — фыркает Фушими, развалившись на кровати в попытке перевести дыхание. Приподнявшись на локтях, он мстительно пинает прислонившегося к кровати спиной Яту. Сытая, довольная ухмылка не сползает с его тонких губ — тех самых, от которых ещё час назад невозможно было оторваться ни на секунду, впитывая с них вновь и вновь чужое дыхание. — Это ты мне уже насточертел, — с чувством произносит Ята и в ответ резко дёргает Фушими за щиколотку, опрокидывая его обратно на кровать. Беда в том, что тело его с доводами разума абсолютно несогласно. Ята со стыдом и румянцем на щеках вспоминает, как ещё совсем недавно царапал ногтями стену в прихожей, кусая чужую ладонь в попытках не стонать — просто чтобы не доставлять этому ублюдку дополнительное удовольствие. И как его бесцеремонно нагибали над столом, и было жутко неудобно, потому что острый край с каждым резким движением впивался в бёдра, оставляя на них синяки. И как после, в постели, уже уставший, отчасти удовлетворенный Фушими был с ним почти неприлично нежен, противореча сам себе, и Ята стонал уже в голос, потому что они двое были слишком близко, слишком сложно было понять, где чьё тепло и где чьё дыхание, и от этого секс ощущался совсем по-другому. Определённо, если кому это всё и надоело, то точно не ему. Фушими, разочарованный отсутствием внимания к своей персоне, переворачивается на живот и, свесив руку с кровати, дёргает Яту за волосы. Иногда его поведение становится похоже на глупые подростковые шалости, и тогда начинает казаться, что это всё ещё тот же Сару, который когда-то вступил в ряды «Хомры» вместе с Ятой. На самом же деле Фушими просто чокнутый. Они оба. — Отстань от меня, — Ята отмахивается от него и неохотно поднимается на ноги, чтобы тут же тяжело рухнуть на кровать. Эти самые ноги его ожидаемо не держат. — Что, с катанием на скейтборде придётся повременить? — едко интересуется Фушими, и Ята с размаху бьёт его по челюсти охваченным пламенем кулаком. В ответ звучит уже привычное: — Обожаю… — …когда я бешусь, — заканчивает за него Ята. И настаёт очередь Фушими смеяться.

* * *

Фушими уходит в душ первым и, как обычно, застревает там больше, чем на полчаса. Яту не волнуют поминутные растраты воды, а так же то, что стопроцентно опять воспользуются его полотенцем. Куда больше его беспокоит вот это самое «как обычно». Беспокоит то, что в его квартире не осталось ни одного места, которое не было бы использовано не по прямому назначению. Беспокоит, что в шкафу, тщательно покопавшись, можно найти парочку чужих рубашек. Беспокоит появившаяся в последние месяцы привычка спать исключительно с левой стороны кровати. Беспокоит, что Фушими — или Сару? — в его жизни опять стало слишком много. Когда Фушими возвращается в комнату, Ята уже почти спит. На душ у него нет сил, как и на то, чтобы выпроводить этого придурка пинком под зад. Впрочем, тот и сам почти никогда не остаётся на ночь. — Иди к черту, — беззлобно ворчит Ята, когда Фушими приближается к кровати. — И шмотки свои забери. Тот ухмыляется, аккуратно застегивает пуговицы на жилетке, поправляет рубашку и пиджак, подбирает с пола выпавшие из одежды в процессе ножи и выходит из комнаты. Ята проваливается в дрёму ещё до того, как хлопнет входная дверь, а потому не уверен, кажется ли ему, что он слышит из коридора тихое, почти смиренное: «Я уже у него».