Одиннадцатое января

      Желтый тусклый свет настольной лампы освещал небольшую темную комнату. Шторы окон затянуты плотно, что даже лунный свет не сумеет просочится и осветить хотя бы маленький участок помещения. Дверь закрыта на щелчок, что-бы никто не потревожил. За окном морозный ветер сдувал с ветвей деревьев падающие, будто в вальсе, холодные снежинки. Насыщенная серая зима давала о себе знать, в пепельных тонах вырисовывая узоры на прозрачных стёклах общежития.       Но, быть честным, в настоящий момент — это не имело никакого значения. Помутневшая голова Кацуки была заполнена совсем другим; под ним сейчас демонстративно располагался Тодороки. Бакуго нависал над бёдрами, медленно насаживаясь на член, а тот, глазеет, наблюдает, наслаждается цветами ярких красок картину, — как «сучка класса» подавляет собственное смущение так неспешно усаживается и втихомолку стонет.       Тодороки кладет по разной температуре ладошки на манящие ягодицы, массивно сжимает и помогает двигаться, чем вызвал у того скулёж в сжатую ладонь.       — Подожди, придурок, — Шото сжимает челюсти, кривя тонкие губы.       Чёрная майка на крепких плечах Кацуки спадает, и не позволяет сосредоточиться на главном. Бакуго скалится, показывая свои коралловые десна, затем рывком хватает ткань стискивая между зубами край одежды, располагая рельефное тело во всей красе.       Сейчас, двуликому наверняка до одури по вкусу то — что вытворяет этот ужасно сексуальный парень.       Кацуки хочется вывернуться наизнанку когда метко проезжается по простате. Эйфория наполняет каждую клеточку его организма, дурманит голову, затем хочется больше. Каждый толчок отзывается эхом, и принуждает нырнуть с головой в омут страсти улавливая последний знойный воздух приоткрытым ртом.       Перед алых, подобно рубинов зрачки начинают плясать черти, как силуэты; Тодороки ощущает прилив экстаза, с каждым вдохом зовя по имени, мимолётно улавливая бредни сверху. Тот явно хочет гаркнуть, однако другая его сторона прищурившись шепчет, притягивая в объятия сладостной истомы.       Несмотря на то, какой этот день имел значение, Бакуго как подарок с приливом матов предложил романтично провести этот вечер долблением в задницу. Завершая это тем, что конфетки и шоколадки пускай запихнёт себе куда по дальше.       Как считает Шото, дать потрахаться при этом не огрызаясь с мерзким «отвали», — лучший подарок на день рождения.       Реальность медленно тает под настойчивыми движениями Тодороки, тот в ответ сжимает бёдра, чем вызывает грудной стон. Бакуго склоняется перед бойким туловищем крупно подрагивая. Ещё пару глубоких толчков и он точно кончит. Шото смыкает пальцы вокруг основания Бакуго, локти дрогнули отказывая удерживать тело на своих двоих. Глаза закатываются отпечатывая шрамированное лицо на тыльную сторону век. Мурашки волной прошлись по позвоночнику подрывника, прикусив нижнюю губу, всем видом умоляя партнёра не останавливаться. Ответом услышав одобрительный сиплый стон, тот с уверенностью начал втрахивать в себя.       Внезапный стук в дверь выбил из сказочных-сахарных заставив вздрогнуть с мерзкими до боли в костях холодком. А слова по ту сторону двери, как пуля в череп — вернула в реальный жестокий мир.       — Х-ей! Баку-бро, ты сейчас занят? — раздался звонкий, грубоватый голос, такой игривый и нелепый, ну точно красноволосый-идиот Киришима.       Что этому деревянному понадобилось именно сейчас!?       Желание сорваться с места и подорвать всё, что и кто существует в этой душной комнате, а в первую очередь тому бронированному клоуну стало на первый план.       В ответ прозвучало импульсивное «отвали!», с предупреждающими искрами на грубоватых ладонях, с запахом гари и жжёной карамели.       Шото выискивая чужой взгляд, намерено сдавливает пятерню, что-бы привлечь внимание. Кацуки заелозил, будто бы забыл всё то, что они вытворяли минуту-одну назад. Воспылал и забубнел куда-то в сторону. Можно сказать, что эмоций у этого парня в секунду было больше, чем во время секса, прикрывая это всё ладонями, согнувшись в три погибели.       — Посмотри на меня, — почти нежно, почти убедительно, шире раздвигая колени одноклассника, будто напоминая о происходящем.       — То что ты именинник, не мешает мне подорвать твою высокомерную физиономию к чертям собачьим, — оскалом это сложно назвать, скорее неловкое, но всё же предупреждение; тот в попытках как можно скорее согнать её с лица — гневливо хмурит брови, выразительно выпрямляясь в плечах. Комично наблюдать за этой оживлённой картиной бурных эмоций, сидя верхом на члене.       Шото хотел возразить, однако его быстренько заткнули: агрессивно присасываясь к губам и медленно покачивая тазом. Оттягивал, зализывал, намеренно дразнил, с целью вызвать раздражительность Тодороки; тот уже своим чередом поимеет зад Кацуки со словами «сам нарвался», что на такие фразы у второго ноги подкашиваются, а член дергается.       У Тодороки иногда как бельмо на глазу, что если бы Бакуго был фразой — это без сомнений было бы: «возбудим, и не дадим», что и намекает на мысль «любителя жестких манер». Само отрицание этих слов с уст подрывника звучит как опровдание. Глазенки его громко кричат: тот откровенно пиздит.       Кацуки не горит желанием объявлять свои потребности в грубой силе над своим самомнением, даже если Шото всегда толкует не отводя глаз, а Бакуго поморщится с ответом «идиот», как только возможно притираясь, молча соглашаясь с его словами.       Называть Бакуго мазохистом, Шото в полной мере отказывается. Потому как у Кацуки есть свои пики и границы, а этих П-правил неумеренное количество, и у каждого тонкие грани. Временами Кацуки злоупотребляет своим положением, и получает соответствующие последствий.       Тодороки срывается, выталкивает со рта парня вскрик насаживая его до основания, выдалбливая всю его раскрепощённость, трахая Бакуго языком в приоткрытый рот, обволакивая в мокрый узелок, неспешно исследуя зубы, которые при каждом случае зверски скалятся в широкой самодовольной лыбе. Улавливает на своих губах полу-стоны Кацуки, и невнятный бред с трёхэтажных цензурных слов.       Бакуго ловит себя и партнёра к приближающийся кульминации, нехотя останавливается и хрипло восклицает:       — Подожди! — после шумно втягивает раскалённый воздух в легкие, — С днём ро… — сдохни.