Двадцать тысяч йен

Накахара, бледная от волнения и осознания собственного преступления, аккуратно, кончиками пальцев выуживает из простого чёрного кошелька купюры, бросает его обратно в неосторожно оставленный открытым рюкзак, а деньги быстро сминает и пихает поглубже в карман. Руки всё ещё трясутся, когда она поспешно скользит по полу до своей двери и с грохотом её захлопывает, наверняка обеспокоив пару-тройку постояльцев. В пустой, обставленной по традициям дешёвых гостиниц комнате она с дрожью выдыхает, пытаясь выдавить, выпустить вместе с воздухом страх и стыд. Ноги не держат, словно все мышцы, кости, связки и нервы в один миг отказали, и Чоу безвольно оседает на кровать, приземляясь на оставшуюся в кармане левую кисть - она по-прежнему сжимает деньги в потной ладони. Стянуть двадцать тысяч йен, и у кого – у новой девушки в команде, которой эти деньги жизненно необходимы… Маленькое и подлое язвительно возражает: «Не у новой девушки, а у надоедливой высокомерной суки, которая к тому же сама нам кое-что подстраивала!» Накахара возражений не находит и опускает грустный непонимающий взгляд на тёмно-серый пол. Её воровской путь начался с невинных посиделок в кафе при ледовой арене: тренер, молодая, демократичная и весёлая, позвала всю группу и обещала помимо угощения за свой счёт «что-то важное». Оно заявилось, кажется, позже предполагаемого времени, но это не помешало Такахаси-сама вскочить и по-дружески приветствовать это что-то, оказавшее высокой девушкой с тёмно-русыми волосами, тёмными хитрыми глазами и рюкзаком наперевес по имени Осэй Дазай. Дальше в рассказе о ней следовал поток восхищённых эпитетов и весть о том, что она заочно вступила в команду. - Заочно? – насмешливо приподняла брови Накахара, изящно держа между пальцев трубочку от сока. Дазай ответила ещё более иронической улыбкой, которая, как затем выяснилось, была едва ли не обычным её выражением лица. Чоу падала – Осэй помогала подняться, ухмыляясь. Тренер в очередной раз расточала похвалы – скромно опущенные ресницы в сочетании с ехидно приподнятыми уголками губ. Она и правда была восхитительна на льду – до потери дыхания. - Шпала! – в порыве раздражения шипела Накахара, узрев очередной превосходный, без единого крошечного изъяна прыжок. – Так ещё и задаётся. - Я просто знаю себе цену, рыжик, - отвечала гордость команды, сгибаясь в насквозь фальшивом, но элегантном и безупречном реверансе. Чоу во время её прокатов была похожа на хаотически носящийся от одной орбиты к другой электрон: крестила пальцы, прокусывала губу до крови, желала падения, помарки, ошибки, борозды на льду, некачественного лезвия, неловкого движения. Ни один бог не отвечал, и Дазай с лучезарной улыбкой собирала букеты, пока Накахара размазывала по щекам слёзы, царапала отросшими ногтями бёдра и всхлипывала уже от боли, не зная, с каким волнением искала её «надежда Японии». А она всегда искала. Лёд под ногами содрогнулся, по коже молниеносно пробежали миллионы холодных иголочек и так же быстро исчезли в воздухе, оставив жар и неловкость. Чоу искривила губы в подобии высокомерия и поспешно отвернулась от игривых интонаций Осэй, изящной фигуры, открытого бордового костюма, искрящихся насмешкой красивых глаз. Изящная, красивая, игривая - о чём она думает?! И теперь отчаявшаяся до предела Накахара мстит за то, что разглядывает губы и мечтает оказаться в объятиях, за то, как волнительно и одновременно хорошо становится в её присутствии, за то, что стабильно снится пару-тройку раз в неделю, за то, что притягивает взгляд в раздевалке, за то, что делала вчера в ванной, и за то, что влюбилась в девушку. Воровка – лицо горит от стыда, который без особого аппетита съедает её меньше чем за два часа. Чоу стучится в номер Дазай, держа купюры в кулаке и заодно прихватив рюкзак. Осэй выпрямляется в дверном проёме, равнодушно скривив губы и холодно глядя на посетительницу сверху вниз, прячется за маской. Виновато краснеющему рыжику, который давится скрываемыми слезами и протягивает ей двадцать тысяч, она вообще-то готова легко простить всё что угодно. - Послушай, девочка, у меня нет сейчас желания с тобой разбираться, - презрительно тянет Дазай, рассматривая потолок. – Иди уже, мстительница. Накахара не знает, что должна чувствовать – и плетётся к себе, опустив голову. Послезавтра им выступать, а завтра, на итоговой репетиции, Такахаси-сама на пять часов превратится в огнедышащего дракона с аномальной дальнозоркостью. В конце из её рта вылетит последнее облачко дыма, и она, уставшая не меньше фигуристок, отправит всех переодеваться и даст полдня на прожигание жизни и сон. Последние девушки выходят, перешучиваясь друг с другом, - невымытые волосы, тяжёлые, глянцевые и неестественно закрученные от лака, пружинисто подпрыгивают от каждого шага и поблёскивают в тусклом сероватом свете. Тихо скрипят петли, дверь плавно закрывается. Накахара, которая ещё даже не начала переодеваться, вдруг начинает непроизвольно дышать быстрее и прерывистее, пытаясь поспеть за подскочившим сердцебиением, и нетвёрдой походкой, отлипнув наконец от стены, направляется к туалету. Темно, спокойно, пусто и одиноко – то, что нужно. Дазай немного сбоку невозмутимо застёгивает джинсы, следя за ней внимательным взглядом из-под ресниц. - Я сейчас, - зачем-то тихо лепечет Чоу, упуская последнюю возможность. - Послушай, девочка, - длинные пальцы сгребают ворот костюма, сжимают, резко скрутив ткань. Её буквально отбрасывают от двери одним жёстким толчком и лишают возможности вырваться, запирая между угрожающе, почти вплотную нависшей над ней Дазай, которая вдобавок просунула колено между её бёдер, и той самой равнодушной стеной. - Чего?! Что ты хочешь? Я вернула тебе все чёртовы деньги! – Накахара срывается на испуганный визг, но все её попытки привлечь внимание угасают примерно в районе ключиц Осэй. Чтобы разглядеть её широкую подлую ухмылку, нужно едва не до боли закатить глаза - чтобы высвободить сжатые над головой словно в наручниках запястья, требуется, должно быть, поистине титаническая сила. - Долго будешь трепыхаться, рыжик? – издевательски вежливым тоном осведомляется Дазай и опускает ярко горящий, но непохожий на разъярённый взгляд на Чоу, злость в которой за несколько секунд сменяется полной растерянностью. – Вот так. Накахара невнятно скулит подобие неразборчивых извинений непонятно за что, стараясь понезаметнее сжаться и слиться со стеной. Осэй, забыв про данное себе обещание перейти непосредственно к действиям, наслаждается зрелищем - виноватый, смущённый взгляд, тихонько лепечущие губы, красные пятна румянца прямо перед ней, не понадобится и тянуться. Едва ли не приятнее лицезреть очередное свидетельство своей проницательности: ярость и непонимание исчезли без следа, и теперь Чоу, видимо, впустую надеется, что Дазай пропустит её изменившееся дыхание и попытки свести бёдра. - Догадалась? – рыжик ворчливо шепчет что-то, пытаясь казаться грозной. – Не ври. Снимай тряпки, - Накахара выразительно поднимает глаза на свои крепко стиснутые кисти, непроизвольно кусая губы. – Так и быть, помогу. Крошечные тугие крючки на плечах, потайная молния на спинке и совершенно нефункциональные пуговицы на поясе неохотно поддаются слегка дрожавшим пальцам, и невесомая полупрозрачная серая с блеском ткань плавно, без всякого сопротивления соскальзывает на пол, сопровождаемая после чего её в компании с колготками отбрасывают в запылённый угол. Дазай забывает, как дышать – и очень умело скрывает это, втягивая Накахара в поцелуй, больше похожий на нападение. У Чоу не осталось ни выдержки, ни желания строить из себя оскорблённую невинность. Она привстаёт на носочки, отвечает с тихим выдохом-стоном и покорно запрокидывает голову, пока Осэй кончиком языка вычерчивает горячие влажные узоры, спускаясь от скул к ключицам и опаляя дыханием нежную кожу. Запястья наконец-то выпускают из наручников, хотя теперь от них нет большой пользы, разве только тянуть Дазай за волосы, пока она постепенно становится на колени и мягко сжимает грудь. Её горячие губы везде: соски, подрагивающий живот, выступающие тазовые косточки, внутренняя сторона бедра – Накахара обмирает, когда девушка добирается до своей цели, и непроизвольно давит на затылок Осэй. Та усмехается и послушно продолжает, с упоением прислушиваясь к рваному дыханию и поскуливаниям сверху. Что-то внутри Чоу накаляется до предела и потрясающе приятно плавится, медленно расслабляя тело и превращая сознание в гулкую яркую пустоту. Она незаметно для себя самой оседает на руки Дазай, а затем плавно перемещается, словно стекая, на её колени. В ушах пульсирует, низ живота словно наполнен множеством раскалённых до предела искр, глаза закрываются как-то сами собой, и она не чувствует, как Осэй кутает её в свою очередную безразмерную футболку и несёт до одной из деревянных скамеек, пахнущих синтетической тканью и косметикой. Там они и ночуют, как ни странно, без всяких последствий: охранник то ли спал, то ли наблюдал за полётами мяча в полуфинале. На следующий день они стоят на самой высокой ступеньке пьедестала – обе. И Дазай, не стесняясь публики, наклоняется и шепчет Накахара в губы: «Я не поддавалась».