Малахит

Ему казалось, что быть просто одиноким намного лучше, чем неожиданно остаться одному. Тони Моррисон «Самые синие глаза».

С шумным плеском плоский камешек проскользил по водной глади и скрылся из виду почти посередине речки. Эрен с торжествующим возгласом всплеснул руками, закружился на месте, и, развернувшись, устремился под сень большого разлапистого дерева. — Ты видела? — завопил издалека Эрен, на бегу хлопая себя по бокам. Микаса кротко улыбнулась и тронула поля белой шляпки, кивая в ответ. На широкую и ослепительную улыбку Эрена она могла смотреть вечно. Иногда ей казалось, если вдруг солнце погаснет, а все звёзды и вовсе сгинут, ей хватит лишь одной Эреновой улыбки — её сияния хватит согреть маленькое сердце Микасы. Он улыбается особенно, всем своим существом, словно напитавшись энергией солнца, но особенно ярко улыбка отражается в его глазах. С детства Микасе хотелось, чтоб её глаза были другими. Её глаза — два бездонных колодца, два омута с тёмною водой. От них матери обычно оберегают личики своих невинных чад, а ну сглаз наведёт, ведьма… Чужачка, полукровка — сразу глаза выдают. Разрез глаз, складка на веке, да фамильное клеймо — вот и всё, что осталось ей в наследство от матери. Мамины глаза серые, как небо перед грозой, объятое горячим сухим ветром, готовое пролить влагу на истосковавшиеся поля, подарить жизнь. Мама… Теперь это слово ощущается на языке как-то странно. У Микасы теперь есть тётя Карла. Хоть она не мама, но её глаза — медовый янтарь, сладкая патока для пирога. От её взгляда тепло и легко, хочется ответить улыбкой. Микаса прижмурилась, вспоминая её взгляд, ласковый как мягкое прикосновение ветерка к лицу. Эрен с размаху плюхнулся рядом, Микаса вздрогнула и, моргнув, открыла глаза. — О чём задумалась, Микаса? — Глаза Эрена сверкнули вопросом. Микаса чуть покраснела, спеша спрятать лицо в складках шарфа. Вдруг её узкую руку нашла широкая и горячая ладошка Эрена, его прикосновение самое правильное, от него на сердце делается легче. Эрен легонько сжал её руку и, словно испугавшись собственной дерзости, мигом отпустил. А было так приятно, и хотелось, чтобы это не заканчивалось. — Да так, пустяки… — Микаса потупилась, бросив мимолётный взгляд на свои ноги в стоптанных башмаках, и поджала ступни, пряча их под подолом юбки. Эрен кивнул сам себе и улёгся на спину, закидывая руки за голову. Цвет его глаз в тени древесной кроны стал ещё глубже, напитался малахитовой зеленью. Малахит отводит зло и хранит от бед. Микаса спрятала тихую улыбку — да, это всё про Эрена, ему подходит. А при ярком свете его глаза уже другие: в них свежесть умытого росою утра и шелест юной листвы. И хочется раствориться в их пронзительной яркости. Микаса осторожно легла рядом, укладываясь на бок. Они оба не произносят ни слова, каждый затерялся где-то в собственных мыслях. Лишь ветер над ними ласково шепчет, убаюкивая. Глаза Армина — морская лазурь. В них пляшут искорки, будто светлячки, светлые брови забавно взлетают вверх, и Армин вдыхает полной грудью, зачёрпывает в горсть солёную воду и наконец смеётся. Как давно Микаса не слышала этот звук, она уже и отвыкла… Неужели им выдалась передышка, неужели война отступила, неужели снова лёгкие наполнятся чистым воздухом лугов и полей, а не горьким смрадом палёной плоти и пороха? Смеху Армина вторит звонкий хохот Ханджи, чьи глаза словно крепкий чай. В ответ на её веселье раздаются хриплые ругательства капитана Леви. Он ворчит беззлобно, по привычке, его лицо овевает невесомый бриз, открывая вечно хмурый взгляд. Глаза капитана Леви — вороненая сталь, но солнце заставляет их таять, как хрупкий лёд под первым весенним лучом. Его взгляд теплел лишь изредка, и то рядом с тем, кого уже не вернуть. Микаса отворачивается, словно застала что-то слишком личное, ищет глазами Эрена. Но он будто не здесь — до боли вглядывается в даль, за горизонт, пытаясь постичь какую-то сложную истину, ведомую одному лишь ему. «По ту сторону стен море. А по ту сторону моря — свобода… Я всегда верил в это… Но ошибался». Что это? Неужели… Микаса сморгнула солнечный луч и вгляделась ему прямо в лицо — когда он успел так повзрослеть? На дне его глаз трепещут холод и отчаяние. Куда исчез тот мальчишка, который пускал камешки по речке и рвал для неё колокольчики охапками? «… это сделает нас свободными?» Микаса закрывает глаза… Тело пронзает лёгкой вибрацией, кончики пальцев знакомо покалывает. Дирижабль издаёт утробный гул, будто громадный морской зверь, взрезающий толщу воды. Микаса тонет в тягучих воспоминаниях, пальцы сжимаются в кулаки, короткие ногти до боли впиваются в ладонь — острота отрезвляет, дарит ощущение присутствия и какой-то… ясности. Она открывает глаза, кругом мягко стелется мгла, окрашенная зыбкими огоньками светильников, уши, не различая слов, улавливают разговор командора Ханджи и Оньянкопона, в противоположном углу слышна возня и редкие смешки — Саша с Жаном и Конни затеяли тур в карты. И только капитан Леви молча и тихо устроился в углу, подальше от рассеянного света — выражение его лица невозможно прочесть, да и незачем. Его глаза темны, как ночное небо, лежащее сейчас под брюхом дирижабля. Где-то вновь пропадает Армин. Он уже который месяц сам не свой, глаза выдают тревогу, как бы он не пытался улыбаться — неловко и кривовато, словно извиняясь за неискренность. По глазам можно прочесть многое, подчас даже слишком. А в глазах самой Микасы горит решимость. Решимость узнать правду, которую таят потускневшие глаза Эрена. Она обязательно разбудит в них былую яркость весны и блеск малахита. Во что бы то ни стало вернёт его домой. Неожиданно на плечо опускается лёгкая ладонь. Микаса сбрасывает остатки вязкой дрёмы и встречает взгляд Саши. Сашины глаза — тепло очага, а мирное тепло её руки дарит защиту. Микаса мягко касается её пальцев своими, слишком холодными, но Саша не отнимает руки, сжимает в ответ, будто говоря: «Всё образуется». И Микаса ей верит.