Душа легче железа

Кто ты для меня? Брат мой? Всё верно. Дозволено. Праведно. Кто ты для меня? Цвет мой? Запрет. Табу. Покаяние. Я больше не знаю, что правильно. Для того, чтобы размышлять о чувствах, в первую очередь необходимо признать собственное существование. Dubito, ergo cogito, ergo sum. Я сомневаюсь, следовательно, я мыслю, следовательно, я существую. Простая, стройная логика. Братья не сомневаются. Братья неукоснительно следуют законам, раз и навсегда определившим их существование. Не жизнь. Жизнь невозможна в Кошмаре, где Цветов меньше одного. Орион парит над поверхностью. Он не чувствует её ступнями, каменистую, холодную и твёрдую. Гость — не чувствует тоже. Ассоциация из иного пространства — наполненный легчайшим газом полупрозрачный каркас. Но у Младшего нет голоса, у Ориона запаян рот, и ни один из них не в силах дать этой ассоциации имени. Ориону не с кем говорить о чём-то, кроме выточенных на зубной эмали правил существования. Братьям способность чувствовать заменяют табу. Оле слишком мала, чтобы понять то, чего он и сам не в состоянии постичь. Орион прислушивается к гудению механизма, вживленного в грудь, и тихому свисту выходящего воздуха. Он не понимает вполне устройства собственного тела. Не знает, есть ли там чему болеть. И всё же испытывает тянущую муку в груди, словно сквозь сердце проволакивают канаты, когда Младший теряет Цвет. Иногда до него доносится шёпот на границе слуха. "Говорить с чужой сестрой — табу". Она не твоя. Тавро, вымороженное изнутри на ребрах. "Разрешено лишь хранить, запрещено действовать" . Он не твой?.. Но когда Младший умирает, истончившийся до полной прозрачности, как сукровица на заживающей ране, поступают сквозь поры капли Цвета. И тогда Орион подносит ладонь к его рту и вливает жизнь в приоткрытые губы. Он не хочет, чтобы мальчик просто существовал. Хочет — чтобы жил. Чтобы его потускневший от голода взгляд вновь вспыхнул Золотом. Когда Орион смотрит на него, потерянного в их безотрадном Раю, он мучительно желает ему однажды оказаться там, где Цветов больше семи.