Oh, the misery!

— Опять молчишь? — ее голос всегда отдает неприятной, необоснованной веселостью. Под ним скрывается огненный вихрь, который никогда не унимается согласно какому-то внутреннему убеждению. Цири ничего не ощущает, когда слышит его, как и не вздрагивает при виде его обладательницы. Побои — мелочи, их можно стерпеть, ее мучали и почти лишали жизни не один раз. К тому же, так называемая «Джинкс» давно перестала ее избивать, ей это наскучило, чем она однажды поделилась вслух. Цири видит ее зараженные безумием глаза, она реагирует на них всегда равнодушно, чего, кажется, ее надсмотрщица не видит никогда. Слышатся шаги. Встав напротив Цири, Джинкс, выдержав небольшую паузу после вопроса, делает резкий бросок вперед, хватая Цири за подбородок, а потом цедит ей в лицо: — Знаешь, Силко обеспокоен нашим общением… Я тоже. Цири спокойно реагирует на это, ни один нерв на ее лице не выдает эмоций. Хотя единственное, что она чувствует, так это то, что ей неудобно сидеть в одной позе. Она уже давно в прострации, как в пустыне Корат, когда отказалась от своей магии. Даже простое воспоминание хотя бы о телепатии вызывает у нее отторжение. Лица друзей иногда мелькают перед ней во снах, но она не сосредотачивается на них, вспоминая, что Геральт прежде всего все свои проблемы решал выпивкой. Отвращение. Вроде и гадко на душе, а вроде и проще, потому что теперь уж точно нет никого из тех, кто хотел ее использовать. От нее ничего не зависит. Старшая кровь в этом мире никому не нужна. Поблизости нет Дикой Охоты, ее уничтожили, нет Аваллак’ха, требующего от нее младенца, нет родного отца, требующего ее назад, в Нильфгаард, нет страшного холода, который она ощущала в последние минуты, когда думала, что умерла. Воспоминания затираются, становясь навязчивыми снами, которые Цири теперь мало интересны, она слилась со своими кошмарами, став их частью. Цири чувствует, что теперь больше не вернется назад, у нее нет никаких сил. Есть только эти безумные глаза, которые прожигают ее насквозь своим нетерпением и непониманием того, кто перед ними. И, несмотря на общую усталость от жизни, Цири впитывает их нестабильный блеск, срастается с ними, находя их малость вдохновляющими. Правда, чувствует, что на ужасные вещи. Они единственное, что не дает Львенку из Цинтры окончательно омертветь. На лице Джинкс тут же появляется широкая усмешка, которая пугала всех подручных Силко, но не ее пленницу. Она отпускает Цири. — А ты смелая… Это так заводит! — беспечно раскинув руки в стороны, восклицает Джинкс и заливается громким смехом. Цири и самой хочется усмехнуться, в этой безумеце она отчасти видит себя, давнюю себя, от которой на нынешний момент ничего не осталось. Джинс приходит к ней раз в неделю, в тот плохо освещенный подвал, куда поместили Цири, когда обнаружили ее в одной из подворотен Зауна. Поначалу думали, шпионка, но, рассмотрев внимательно одежду и оружие, которое было при ней, решили, что девка сбежала с какого-то карнавала. Сначала Силко пытался ее допрашивать, не вспоминая такого лица с примечательным шрамом, а, поняв, что это бесполезная трата времени, подарил эту необычную находку своей приемной дочери. В качестве развлечения. Если поначалу Джинкс пыталась расколоть ее, допытываясь кто она и откуда, нанося удар за ударом, то потом, отмечая молчаливость и выносливость пленницы, решила, что та станет ее лучшей подружкой, которой она будет рассказывать обо всем понемногу. О своих чувствах, о своих тревогах. Почему? Все равно молчит, так пусть слушает. А еще скучно. Как известно, Джинкс всегда ненавидела скуку. И к тому же, пленница не выражала даже молчаливого недовольства ее рассказам. За неимением хоть какого-то имени, Джинкс называет «Спаркл». Она все равно вызывает у нее интерес. Тем, как держится, тем как смотрит. Да и еще этот редкий, пепельный цвет волос и зеленые, пронзительные глаза, в которых прячутся тысячи миров… Отсмеявшись, Джинкс усаживается с Цири рядом, на холодный пол; не смотря на нее, берет за руку и сжимает. Джинкс хмуро молчит какие-то мгновения, рассматривая противоположную стену. Цири переводит на нее подозрительный взгляд, не понимая такого действия. Лицо Джинкс меняется на задумчивое. — Про то, как я использовала «Мерцание», чтобы спасти Вандера и друзей, я тебе уже говорила, Спаркл… Хах, ни за что не поверишь, кого я сегодня встретила. Я говорила тебе, что у меня есть сестра? — голос Джинкс делается еле сдерживаемым от слез. Цири внутренне вздрагивает — она никогда не знала, что значит иметь брата или сестру. Когда Джинкс начинает ей описывать Вай, Цири даже проникается к этой девушке-взрыву сочувствием. Видно, что Джинкс больно, ужасно больно, и эта боль разрушает ее изнутри, подтачивает то самое, что делает ее собой. На миг Джинкс во время рассказа меняется, делается менее опасной, даже, можно сказать, беспомощной. Цири в эти секунды вспоминает Йен, Трисс. Тех, кто заменил ей семью, слабость все больше овладевает ей. Джинкс, вдруг взглянув на Цири влажными глазами, говорит о том, что семья — это те, кто идет за нами, а не те, кто дан кровью. Цири согласна, но так же она думает о том, что даже эти люди могут разрушить все до основания. В памяти бликом вспыхивает, как Геральт надел на ее шею ожерелье. Все внутри натягивается от тяжести. Джинкс же, поджав губы, отворачивается, а потом кладет свою синюю голову на плечо Цири. От нее исходит странный запах, который Цири, знающая все ведьмачьи премудрости, не может описать. Он кружит ей голову, потому что она понимает — перед ней несчастная и одинокая девушка, которая скрывается за своим безумием. — И, Спаркл… Если тебе интересно, мое настоящее имя — Паудер… Ненавижу это имя! Оно насквозь слабое! Цири никогда не страдала тем, чтобы благодарить своих мучителей. Многих она попросту убивала без жалости и угрызений совести. Но эта отчаянное нежелание быть слабой, жизнь в глазах, возвращают ее к чему-то утерянному в Белом Хладе. К тому, чего ей помнить уже не хочется. Желая поддержать Джинкс, она сильно пожимает ее руку в ответ. Она, словно ее ударили, резко разворачивается и с прищуром всматривается в зеленые глаза. В этот момент ей не ясно, кто из них на самом деле пленен. В следующий момент, не зная, что ей руководит, она насильно хватает голову Цири и припадет к ее губам. Привыкшая к насилию, жившая в нем, ставшая с ним единым целым, не знает, как иначе. Цири не удивлена и не унижена этим поступком. Насилие бьется и в ее жилах, и на этот поцелуй она отвечает осторожно, словно говоря: «Я тебя понимаю… И какая же ты еще глупая». Все же Джинкс целует ее не как все те мужчины, которым она пыталась отдаться, или те, которые пытались ей овладеть. — Ты неплохо целуешься, Спаркл, — как ни в чем не бывало, оторвавшись от нее, заявляет Джинкс, поднимаясь на ноги. Она вновь ощущает уверенность, чувствует себя склеенной и готовой дальше вносить в мир хаос. Цири восхищает то, что она даже не смущена. — Я зайду к тебе… Как-нибудь. Цири насмешливо улыбается, когда дверь закрывается с той стороны, зная без всякого предвидения, что та явится к ней через неделю. Она шепчет себе под нос: «Я буду ждать» и закрывает глаза, проваливаясь в очередной кошмар.