Если звёзды зажигаются в небе

Если звёзды зажигаются В небе, Значит это кому-нибудь Нужно? Лёша оборачивается к спящему рядом Гречкину и очень тяжело вздыхает. Ему уже, если честно, ничего не нужно. Сдать бы только литературу на завтра, чтобы не слететь с четвёрки, потому что завал по ней у него конкретный, а ведь он ещё планировал экзамены сдать так, чтобы пройти по баллам в какой-нибудь более-менее приличный институт. Слетишь со статуса хорошиста — учителя на тебя хуй положат, всё очень просто, ясно и понятно. — Ну и чё ты паришься, а, малой? Ты ж умный. Поступишь, значит, — говорит вечером этот блондинистый мудак, летя по трассе с цифрой 200 на спидометре. Вжавшийся в сидение Макаров, от возмущения забыв, что ещё недавно хотел выблевать все внутренние органы прямо на пол ламборгини, начинает намеренно закидывать ноги на панель машины в знак протеста. Месть небольшая, но он то знает, что будь на его месте кто-то другой, Кир бы уже давно вытолкнул из машины, всё на той же двухсотой скорости. На лице Кирилла, тем временем, уже начинают раздражённо играть желваки. — Совсем ахуел? — А ты не ахуел ли, обесценивать мой пиздецки тяжёлый труд в поедании гранита знаний, до одного «ты же умный»? Гречкин усмехается, и что-то недоброе появляется в его взгляде. — И где только таких слов понабрался? — Слишком много вопросов. — Ты завтра на задницу не то, что садиться не сможешь, ты даже встанешь на ноги с трудом, если пиздеть продолжишь. — Нахуй пошёл, придурок, — тяжело вздыхает Лёша, всё же ставя ноги как положено. И дело не в том, что страшно, дело в том, что завтра, ну, реально сложный день и задница ему нужна целая, хотя бы потому, что иметь его будут во все щели: начиная от стиха Блока и заканчивая «Шаганэ, Шаганэ», будь эта чумазая неладна. Ещё раз вздыхает, мученически утыкаясь взглядом на скрины со стихами в своём телефоне. На заднем плане со всех сторон мелькают фонари, встречающиеся все реже, относительно тому, как близко они подъезжают к противоположному концу города — к детдому. В машине слишком хорошо, потому что Гречкин на обогреве не экономит, собака сутулая, хоть в чём-то от него польза, а на улице минус двадцать и с неба падает огромными хлопьями снег. Звёзд в Питере никогда не видно из-за световых загрязнений, но сейчас ещё и потому, что тёмные тучи закрыли собой всё ночное небо, в отместку оставляя земле белое, хрустящее покрывало, из-за которого, почему-то, всегда было светлее, чем без него. Лёша не любит зиму из-за того, что зимой в детдоме бывает холодно, в особенности в его ебучей комнате на четырёх человек, которая самая дальняя в коридоре второго этажа. Но сегодняшний вечер какой-то особенный, потому что хоть и завал этот дерьмовый, хоть и до комендантского часа осталось двадцать минут, и если они за это время не доберутся, то его просто не пустят, а из этого уже вытекает ещё больше проблем, хоть и… А всё равно хорошо было. Тепло, можно даже сказать, счастливо. И зима эта красивая, и мир не такой уж и гнилой, и в детдоме ждёт Лиза, для которой Кир купил какую-то забавную, не сильно дорогую игрушку, за которую отрабатывать ртом не придётся. Он украдкой смотрит на профиль Кирилла, и незаметно кладёт свою руку на расслабленную на панели ладонь (вы что, чтобы эта заноза удосужилась на пустой трассе двумя руками за руль держаться? Да никогда в жизни). Рука у него костлявая, всегда прохладная, с кучей колец серебряных, накрашенными уже облезшим чёрным лаком ногтями. Одновременно отворачивается снова к телефону, потому что почему-то стыдно и странно. Чего только эти пальцы не делали внутри него, сколько поз они уже перепробовали, казалось бы, смущаться уже нечего, но… Наверное, для них обоих открывать настоящие чувства и выражать привязанность намного более смущающе, чем просто трахаться. Не по мужски же, конечно. Не для мажора, который любит только себя и свою ламборгини. Не для детдомовца, которого пацаны на заднем дворе курить учили и объясняли, что по чём. Лёша крутит кольцо на чужой руке и сжимает её чуть сильнее. Гречкин фыркает, хотя руку всё также не отнимает, и не стебёт, что это всё бабские нежности. Очень хочется на него сейчас посмотреть, чтобы увидеть, как в глазах отражаются мелькающая дорога, фонари, снег, и может, всё-таки любовьэтаебучая, но Лёша не смотрит, продолжая втыкать в телефон. Не смотрит, знает, что волшебство может рассеяться даже от одного взгляда, даже от одного лишнего движения. Доезжают в этот раз как-то слишком быстро. Так и едут, с переплетенными пальцами, даже не взглянув друг на друга. До начала комендантского часа ещё восемь минут. Пальцы разжимать не хочется, но приходится всё же посмотреть на Кирилла. А тот улыбается, забавно так, даже по-детски, как самый последний дурак, и смотрит перед собой. И действительно, нет в этом взгляде ни дороги, ни фонарей, ни снега, есть только что-то до мурашек похожее на то самое. Сердце у Лёши сжимается — становится размером маленького мягкого шарика, лёгкие сдавливает, и дышать трудно. А ещё волнение приятное, предвкушающее что-то большое, солнечное, главное, что тёплое. — Мне пора, — слишком легко выговаривает он для человека, который понимает, что вообще не хочет прощаться. Он чувствует себя так, будто убивает своего любимого домашнего кролика, хотя у него никогда не было своего кролика, и чужих кроликов он тоже никогда не убивал. Кирилл на мгновение сжимает его пальцы сам, ещё сильнее, чем до этого, и тянет к себе, быстро суя свой язык в рот Лёши, чтобы медленно, со вкусом вылизать его неба. Перед глазами парня не то, что звёздочки, а целые мультики без телевизора, и хочется больше, больше, больше. В первый раз хочется быть инициатором, в первый раз хочется сделать это просто так, по любви, а не потому, что Кирилл его, можно сказать, обеспечивает. И похуй, что таких как Лёша, у него, наверное, сотни было, потому что сегодня хочется верить — всё будет хо-ро-шо. Действительно хо-ро-шо, а не как в ироничном анекдоте. Холодные руки блуждают по коже, забираясь под Лёшин свитер, и хочется их всё-таки согреть напоследок, но вопреки всему, он ловит их и легко отодвигает, легко — только потому, что Кир не сопротивляется. Отпускают друг друга неохотно, только по соображениям того, что уже без пяти минут. Лёша дышит глубоко, пытаясь привести дыхание в норму, Гречкин достаёт сигарету трясущимися пальцами и хочет закурить. Только когда Лёша вылазит из машины уже, говорит искренне: — Удачи с завалом, малой. Ты не проебёшься. Лёша кивает, а потом быстро-быстро уходит к воротам, даже не оборачиваясь. Щёки жжёт мороз, волосы становятся мокрыми от снега. Может, и нужно ему в жизни что-то конкретное, покрашенное в педиковатый блонд, смазливое и мажористое. Может, всю жизнь, этого ему только и не хватало. Может, поэтому звезды и не зажигаются? А сейчас вот, пожалуйста, целые вселенные в мыслях мелькают. Ведь, если звезды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно? Значит — это необходимо, чтобы каждый вечер над крышами загоралась хоть одна звезда?!