поцелуи

      они были детьми, когда впервые поцеловались. тогда это было так волнующе… по-взрослому. будто они уже достаточно большие, чтобы делать так, как делает папа, когда думает, что их с мамой никто не видит.       они целовались и после, привыкнув, на тренировках, потные и уставшие, перед сном на чердаке (там было их любимое тайное место, но тс… никто не хочет говорить об этом), украдкой касались друг друга за спинами прохожих. поцелуй не был знаком любви, скорее, искренней привязанности. они были первыми друзьями друг у друга, первым детским счастливым воспоминанием.       после, узнав, что друзья так не делают, они стыдливо отворачивались и извинялись. а потом договорились, что пусть это будет их сокровенное, до тех пор, пока девушка не переступит порог покоев одного из них. и целовались даже чаще, но целомудренней: нежно касались щеки, виска или уголка губ, ненадолго задерживались и с тихим чмоком отстранялись.       и все же выросли. выросли и разошлись, хлестко, больно, неприятно отрезвляюще. избив друг друга и вытряхнув все, что было до этого, в лужи промозглого унылого дня. у кэйи в тот момент разрывалась душа. не это лицо, не эти губы, не эти глаза. на него не должны были смотреть так, ему не должны были говорить тех страшных, холодных слов. и все же сказали. за ложь, вплетенную в их «вместе», за невовремя сказанную правду.       довериться одному человеку, понадеяться на понимание и прощение было слишком опрометчиво. расплата была для него куда более жестокой, чем могла показать его вылепленная ухмылка. теперь он целовал осколки прошлого, взрезая губы и язык.       но поцелуев меньше в его жизни не стало. он жадно целовал сестру розарию, увлекая ее в тень собора, звонко чмокал в щеку кли, на прощание касался щеки джинн. кэйа старался дарить себя всем, кто позволял себя любить.       и все равно, пожалуй, лучше и трепетнее того нелепого, детского в его жизни не было. надев маску беззаботности, он шел в новый день, таща за собой груз прошедшего.       он, правда, не мог этого вынести.       и только реки мондштадта, колыбель умиротворения, приняли его таким, каким он был.