a revelation : call me by my name

Когда Сакуса встретил Ацуму в первый раз, он подумал, что тот идиот. Он также подумал, что тот горяч — потому что у Сакусы есть глаза, ладно? — но это к делу не относится. Когда Сакуса встретил Ацуму в первый раз, он подумал, что тот идиот, и сейчас, когда он встречает блондина во второй раз, все повторяется. Мия Ацуму — идиот, горячий идиот, потому что глаза Киёми все еще хорошо функционируют, спасибо большое, но опять же, это к делу не относится. К делу относится тот факт, что, когда его приглашают в эксклюзивный тренировочный лагерь, мало отличающийся от прошлогоднего молодежного лагеря, Киёми приходится делить комнату с неким Мией Ацуму, который, узнав про этот небольшой факт, смеется и говорит: — Теперь я могу убивать всех тараканов для тебя, Оми-кун. … а затем быстро падает лицом вниз, когда спотыкается о сумку Кагеямы. Настоящий химбо, думает Киёми, проходя мимо упавшего блондина, даже не взглянув в его сторону. В настоящее время Киёми сидит на краю нижней койки, переписываясь с Мотоей, пока Ацуму в ванной. Он слышит слегка приглушенное фальшивое пение через дверь ванной и испускает усталый вздох. Пение само по себе не доставляет хлопот. Что беспокоит, так это то, что Киёми не находит пение надоедливым, что безумно, потому что Киёми особенно известен тем, что его раздражает практически все под Солнцем — кроме, по-видимому, пения некоего Мии Ацуму. Как его жизнь дошла до этого? Единственная причина, по которой он не прикладывается головой о стену, заключается в том, что он искренне сомневается, что было бы гигиенично даже прикасаться к стенам их комнаты дольше одной наносекунды. ≫ Мотоя Он поет в душе. Помолись за мои уши. Мотоя о мой бог киё прекрати драматизировать ≫ Мотоя Я буквально хочу пробить стену головой. Мотоя потому что оно головокружительное? прости я имел в виду раздражающее долбанная автозамена ≫ Мотоя Умри. Киёми кладет свой телефон на столик рядом с кроватью, когда Ацуму выходит из ванной, пение теперь слышно без преграды в виде двери между ними. Киёми может солгать Мотое — который все равно видит его насквозь, так что ему не так уж плохо из-за этого, — но он достаточно взрослый, чтобы не лгать самому себе; пение очаровательное. И, конечно же, у Мии Ацуму голос ангела. Разве у этого мудака не может быть какой-то черты, которая отвадит Киёми и волшебным образом заставит его маленькую влюбленность исчезнуть? Он испускает вздох, слишком глубокий и долгий для того, кто еще даже не достиг совершеннолетия. Все в порядке. Он точно может справиться с этим. Сакуса делает глубокий вдох и поворачивается к Ацуму. Или не может. Если бы Киёми был бы более откровенно драматичным человеком, то в этот момент он бы упал бы на колени и оплакивал все свое существование, но поскольку он драматичен только в пределах своего собственного разума (или в присутствии своего двоюродного брата), он соглашается мысленно упасть на колени и оплакивать все свое существование. Почему Ацуму должен быть таким красивым? Блондин стоит посреди комнаты, одетый только в пижамные штаны с низкой посадкой — с рисунками лисичек? — и достаточно резко трёт волосы полотенцем, заставляя Киёми поморщиться; или заставил бы, если Киёми не был бы слишком занят, разглядывая раздражающе подтянутый торс Ацуму. По шее Ацуму стекает капля воды, прокладывая свой путь до ключицы, и Киёми хочет дотронуться своим языко… Лаадно. Чтобы отвлечься от привлекательности Ацуму — что, кстати, совершенно неуместно — Киёми открывает рот: — Неудивительно, что твои волосы похожи на солому. Ацуму перестает петь, и у него отвисает челюсть, когда он смотрит на Киёми. — Ты заберешь свои слова обратно, Оми-кун! — кричит он, обвиняюще тыкая пальцем на Киёми, который просто поднимает бровь, и Ацуму продолжает: — Чтоб ты знал, мои волосы мягкие, как сахарная вата. Киёми фыркает на это, потому что волосы блондина ни в коем случае не мягкие. Вероятно, у них значительные химические повреждения из-за окрашивания и физические повреждения из-за грубого вытирания полотенцем. — Ага, ладно, — он берет маску для сна, которую ранее положил на боковой столик, и проскальзывает под одеяло, устраиваясь на ночь. Ацуму несколько мгновений мятежно смотрит на него, прежде чем выражение его лица проясняется до решительного, мало чем отличающегося от того, с которым он подает мячи. О нет. В груди Киеми поселяется настороженное чувство, когда он смотрит, как Ацуму шагает вперед с лицом человека, готового геройствовать. Связующий садится на корточки на полу рядом с кроватью и опускает голову: — Потрогай их, Оми-кун. Киёми моргает: — Мия, на случай, если ты еще не понял, что вполне возможно, потому что ты достаточно глуп, чтобы этого не делать, я не большой любитель прикасаться к людям. Ацуму поднимает голову и смотрит на Киёми равнодушным взглядом: — Я знаю, Оми. Но я только что долго принимал душ, не так ли? Мои волосы полностью чистые. Ты даже можешь почувствовать запах моего шампуня. Он снова опускает голову и немного наклоняется вперед, и да, Киёми чувствует чистый цитрусовый аромат. — Давай, Оми-кун, — говорит Ацуму немного приглушенным голосом из-за того, как близко его рот к краю кровати Киёми, — я не собираюсь торчать здесь всю ночь. Киёми знает, что Ацуму перестал бы приставать к нему, если бы он серьезно попросил перестать, но, хотя он искренне верит, что волосы Ацуму будут похожи на солому, он вроде как хочет прикоснуться к ним, потому что это, вероятно, единственный раз, когда он мог бы немного побаловать себя своей крошечной, почти несуществующей влюбленностью в Мию Ацуму. Голос в его голове, который звучит слишком похоже на Мотою, напоминает ему, что размер относителен, а Гималаи крошечные по сравнению с галактикой Млечный Путь. Заткнись, Тоя. Ацуму терпеливо ждет. Киёми приподнимается на локте и медленно поднимает другую руку, чтобы поднести ее поближе к копне плохо уложенных светлых волос. Его пальцы слегка сжимаются, как будто спрашивая Киёми: «Ты уверен?» Он сжимает их и осторожно прижимает кончики пальцев к голове Ацуму, зачарованно наблюдая, как они исчезают в копне волос. Какого хрена? Он медленно проводит пальцами по все еще влажным волосам Ацуму и не может перестать это делать, потому что, черт возьми, они на самом деле мягкие? Несмотря на то, что они выглядят как измельченная латунь, на ощупь они действительно похожи на сахарную вату. Киёми рассеянно проводит пальцами по челке Ацуму, кончики пальцев касаются его лба, а затем он быстро отклоняется назад, потому что Ацуму внезапно вскакивает на ноги, глядя куда угодно, только не на Киёми. Прежде чем Киёми успевает уловить выражение его лица, связующий поворачивается к нему спиной. Парень бормочет, вытаскивая старую футболку из своей сумки: — Вот так, Оми-кун. Я доказал, что ты ошибался, не так ли? Вот что ты получаешь, осуждая меня и мои идеальные волосы. — Ми… — Спокойной ночи, Оми-кун, спи спокойно, чтобы ты был полон энергии, чтобы завтра пробить мои подачи! — голос Ацуму чересчур жизнерадостен, когда он взбирается на верхнюю койку после того, как в спешке натянул футболку. Киёми медленно моргает, затем снова скользит обратно под одеяло. Он просматривает свой мысленный чеклист о Ацуму и обновляет его, тщательно записывая мягкие волосы, странный и хорошо поёт рядом с горячий и идиот. Кончики его пальцев покалывает от остатков тепла Ацуму. Он выключает свет и через несколько минут засыпает, чувствуя призрачное прикосновение облаков к своей коже. *** Прекрасным декабрьским вечером в Токио Ацуму лежит на верхней двухъярусной кровати в крошечной комнате Тренировочного центра, возится со своим телефоном, дрожа от призрачного прикосновения бледных пальцев, скользящих по его лбу. ≫ Уродливый близнец спишь? Уродливый близнец Уву уже скучаешь по мне? ≫ Уродливый близнец отъебись оми мой сосед Саму? Уродливый близнец о я думал ты сказал мне отъебаться ≫ Уродливый близнец самуууууу Уродливый близнец он уже хочет убить тебя? ≫ Уродливый близнец он потрогал мои волосы Уродливый близнец чего? ≫ Уродливый близнец он сказал мои волосы выглядят как солома, представляешь? я сказал, что они мягкие, а он мне не поверил, поэтому я сказал ему их потрогать Уродливый близнец тсуму твои волосы и выглядят как солома но, погоди, он потрогал их? потому что ты сказал ему? ≫ Уродливый близнец зткнись у тебя волосы как у пенсионера и да! мне пришлось уйти потому что это было странно он был нежен саму ОМИ-КУН нежен я думал он дернет меня за волосы или типо того но он пропустил свои пальцы сквозь них Это было так мило и так так странно Уродливый близнец дерьмо у тебя гейская паника тсуму ≫ Уродливый близнец как это связано с тем что я гей саму? Уродливый близнец ты сейчас серьезно? ≫ Уродливый близнец ??? Уродливый близнец о так ты действительно не в курсе Голосовое сообщение (0:20) Ацуму нажимает на воспроизведение, затем нажимает кнопку уменьшения громкости, потому что голосовое сообщение состоит из того, что его близнец-мудак хихикает 20 секунд подряд как сумасшедший психопат. ≫ Уродливый близнец КАКОГО ЧЕРТА САМУ? Уродливый близнец дай мне знать когда до тебя дойдет Ацуму хмурится, глядя на странно загадочное сообщение, затем наклоняется над койкой, чтобы посмотреть, не разбудил ли Киёми глупый смех Саму. Киёми спит на спине, как серийный убийца, и Ацуму тихо смеется, когда видит, что на его маске для сна маленькие онигири. Он готов поспорить на душу Осаму, что это был подарок — вероятно, от Комори-куна, — а не собственная покупка доигровщика. Маска расположена так, что видна только одна из двух родинок на лбу Киеми, и у Ацуму возникает странное желание стянуть маску вниз, чтобы обнажить другую. Они ему нравятся. Они хорошенькие. Сакуса Киёми и сам хорошень… Ацуму моргает. О. О. ≫ Уродливый близнец дерьмо Уродливый близнец хах это было быстро. *** — Оми-кун! — он кричит, бросая мяч. Киёми прыгает, весь длинные конечности и плавные движения. Его причудливое запястье щелкает, как резиновая лента, и мяч летит на другую сторону площадки. Вращение настолько отвратительное, что даже Комори не может его принять. Мяч отскакивает от его рук, и Хошиуми вскрикивает рядом с Ацуму. 27-25. Они победили. — Отличный удар, Оми-кун! Киёми поворачивается к нему лицом с выражением, самым близким к улыбке. Ацуму хочется кричать. Прошлой ночью он кричал в подушку примерно 12 секунд после того, как понял, что да, он действительно неравнодушен к местному ворчуну Сакусе Киёми и его глупым родинкам. Теперь, когда он наблюдает за почти улыбкой парня, ему хочется упасть на пол и кататься, но если он это сделает, Киёми, вероятно, назовет его «отвратительным» и никогда больше не прикоснется к нему или не проведет пальцами по… — Ты в порядке, Мия? — Киёми смотрит на него сквозь ресницы, щеголяя милой маленькой морщинкой между бровями. Нет, перестань так на меня смотреть. — Да, Оми, все хорошо, — он машет рукой, чтобы отклонить вопрос, и отворачивается, вместо этого пристально глядя на волосы Хошиуми и умоляя свой мозг задуматься о его способностях противостоять гравитации, а не о симпатичных родинках Киёми, которые сидят над его красивой правой бро… — Ацуму-сан, ты в порядке? У тебя слишком красное лицо. Ацуму на мгновение задумывается о том, чтобы бросить волейбольный мяч в лицо Кагеяме, но затем смотрит на искренне обеспокоенное выражение его ультра-голубых глаз и вздыхает: — Я в порядке, Тобио-кун. Просто взволнован. — Если ты заболеешь, я вышвырну тебя из нашей комнаты, — невозмутимо говорит Киёми, вытирая бутылку с водой антибактериальными салфетками. Это те же самые, что у Ацуму в спортивной сумке. Он задается вопросом, когда он начал носить с собой антибактериальные салфетки с ароматом лимона, которые избавляют от 99,99% микробов, и насколько глупым он был, что не понимал значения всего этого до прошлой ночи (по подсказке Осаму). — Нет, ты этого не сделаешь, Оми. Я тебе слишком нравлюсь, — вау, Ацуму, прекрати болтать. Он машет приближающемуся Комори, чтобы ему не пришлось видеть выражение крайнего отвращения, которое, он уверен, запечатлелось на лице Киёми. Комори, вероятно, все еще обиженный тем, что проиграл своему двоюродному брату, решает присоединиться к его насмешкам. — Ты теперь капитан, Киё. Ты должен привыкнуть заботиться о людях. — О черт, я чуть не забыл об этом, Оми! Кто в здравом уме сделал твою вредную задницу капитаном? — Мы голосовали, — весело говорит Комори, принимая дезинфицирующее средство с ароматом клубники от своего двоюродного брата. У Ацуму в сумке точно такое же дезинфицирующее средство, какого хрена. Действительно ли он такой тупой, каким его изображает близнец? Ацуму хотелось бы думать, что нет, но факты ясно говорят об обратном. В любом случае, послушайте, Ацуму, возможно, менее двенадцати часов назад понял, что он влюблен в Сакусу Киёми… уже некоторое время — по словам Осаму, он дергает Киёми за метафорические косички с тех пор, как они встретились друг с другом — но у него нет ложных впечатлений относительно менее желательной личности упомянутого парня. Он прекрасно понимает, что язвительное отношение и раздраженные морщины на носу почему-то нравятся только ему, а не нормальным людям, которые не влюбляются в социопатов. Безвкусные идиоты; быть ими — отстой. В любом случае… — Вся команда? — спрашивает Ацуму, приподнимая брови. Киёми смотрит на него с таким пустым выражением лица, что он мог бы быть статуей, а Ацуму, недавно осознав природу своих чувств к Киёми, понимает, что он как бы копает всю эту историю с мраморной статуей столетней давности, которую затеял младший. — Если тебя выбрали капитаном, несмотря на то, что ты обладаешь умственной зрелостью пятилетнего ребенка, накачанного сахаром, я не понимаю, чем тебя удивляет мое звание капитана. — Грубо, Оми-кун! — кричит Ацуму в то же время, как Комори говорит: — Киё, ты тоже был удивлен, что тебя выбрали. — Я могу это признать, но не он, — раздраженно говорит доигровщик, поднимая свою спортивную сумку. — Киёми на самом деле хороший капитан, — задумчиво говорит его двоюродный брат. — Пожалуйста, перестаньте говорить обо мне, — Киёми делает паузу, затем продолжает: — Пожалуйста, перестаньте говорить вообще. Комори, самый невосприимчивый человек ко всему колючему существу Киеми, игнорирует просьбу и продолжает говорить, к большому удовольствию Ацуму. — Киё, когда мы были моложе, ты не мог уснуть, не выслушав от меня сказку на ночь. Вся группа, включая одного в основном забывчивого Кагеяму Тобио, одного хронически невнимательного Хошиуми Коурая и одного настойчиво вежливого Акааши Кейджи, устремляют свои молчаливые взгляды на Киёми, который выглядит так, как будто он предпочел бы спать голым на токийском шоссе, чем быть здесь, в этот момент, быть воспринятым и оцененным кем-то столь же социально неумелым, как Кагеяма Тобио. Ацуму приходит в себя первым: — Черт, Оми-кун, ты был таким милым! Что произошло? — вау, Ацуму, флирт на пятерку, просто 10/10. — Ах, шекспировская трагедия в пяти действиях, — драматично говорит Комори, свободно обнимая блондина за плечи. Глаза Киёми сужаются, его губы вытягиваются в тонкую линию — лицо, которое он делает перед своими подачами, как будто он мысленно демонстрирует звание аса, — и Ацуму просто знает, что Комори Мотоя облажался. — Мотоя признался нашему учителю английского языка в первом классе. Кто-то роняет бутылку с водой, когда Комори ахает: — Киё, ты поклялся! — Поешь дерьма. Хошиуми вклинивается между Ацуму и Комори, чтобы прокричать: «ЧТО ОТВЕТИЛ УЧИТЕЛЬ?» Ацуму с нежностью вспоминает то время, когда его барабанные перепонки были еще целы. — Ответил взаимностью, и мы заключили брак. — СЕРЬЕЗНО? — Это сарказм, Коурай-кун. Почувствуй тон… и, может быть, понизь свой. Из ниоткуда, из абсолютной тишины, такой же глубокой, как причудливо сияющие глаза Кагеямы, Тобио произносит: — Я люблю сказки на ночь. Хината рассказывает их очень хорошо. Там была одна о свадьбе. — Это, — начинает Ацуму, а затем терпит неудачу. Ну нет, это вне его компетенции. — Здесь так много всего нужно разобрать, — бормочет Комори, наблюдая за Кагеямой со слегка благоговейным выражением лица. Ацуму может понять. Иногда он задается вопросом, не является ли существование Кагеямы просто общей лихорадочной мечтой всех участников волейбольного круга. Все они хотели волейбольного гения, поэтому придумали его, но с лоскутной индивидуальностью и эмоциональной зрелостью разумного искусственного интеллекта и половинки черники. Лицо Кагеямы искажается в замешательстве, слегка нахмурившись: — Я… уже разобрал вещи? Ацуму собирается защищать этого ребенка любви черники и ИИ ценой своей жизни. Киёми, с другой стороны, выглядит так, как будто он не испытывает ни веселья, ни родительской нежности, не говоря уже о помешанном на молоке ребенке-переростке с половиной неисправной мозговой клетки (все знают, что другая половина принадлежит Хинате). Вместо этого он выглядит так, словно мысленно обсуждает все «за» и «против» того, чтобы просовывать голову сквозь пол спортзала, как страус. Ацуму обсуждает плюсы и минусы того, чтобы позволить Киёми сделать именно это. Плюсы - это было бы чертовски забавно Минусы — Киёми поймет, что он позволил своим волосам коснуться грязного пола спортзала после тренировки, и попытается сбрить их Ацуму украдкой скользит взглядом по волосам Киёми. На его лбу виднеется чернильный завиток, и Ацуму задается вопросом, какова вероятность того, что ему отрубят руку, если он прикоснется к нему. Хотя он действительно этого хочет. Он хочет намотать маленький локон на палец, отпустить его и посмотреть, как он… Ладно, пора разрешить спор. — Мы можем освежиться и пойти поесть? — скулит он, поднимая свою сумку. — Я голоден, так что могу просто умереть. — Все, кто за то, чтобы запереть Мию в кладовке, чтобы он мог умереть с голоду, скажите «да», — произносит Киёми своим невозмутимым голосом. К его негодованию, все, кроме Кагеямы, говорят да. Ацуму знает, что Киёми улыбается под маской, потому что в уголках его глаз слегка появляются морщинки. Миленько. Чтобы удержаться от совершения чего-нибудь глупого, самоубийственного, например, назвать Киёми милым вслух, Ацуму фыркает и притворно надувает губы. Он хватает невежественного Кагеяму за запястье и начинает топать из спортзала: — Тобио-кун отныне мой единственный друг. Все остальные — дикари. — Я рад знать, что ты считаешь меня своим другом, Ацуму-сан, — говорит Кагеяма, позволяя тащить себя за собой, как ненормально высокую марионетку. Этот ребенок станет причиной его смерти. Он отпускает запястье Кагеямы только для того, чтобы схватить мальчика за плечи: — Ты не так уж плох, Тобио-кун. Ему вспоминается молодежный лагерь в прошлом году, когда он, сам того не осознавая, противостоял Кагеяме, и он немного съеживается. Но тогда Карасуно победили их еще до того, как они начали, так что, возможно, они квиты. Ацуму немного толкает Киёми, когда тот проходит мимо него, его лопатки выглядят немного напряженными. Комори следует за своим двоюродным братом, хихикая себе под нос, и на лице Акааши появляется эта маленькая понимающая улыбка, которую мозг Ацуму не может точно распознать (но это не может быть чем-то хорошим, потому что в последний раз, когда Акааши Кейджи так улыбался, он сделал сброс прямо перед носом Ацуму). Сжав плечи Кагеямы, он опускает руки и бросается вслед за Киёми. — Притормози, Оми-к… ТЫ ИДЕШЬ БЫСТРЕЕ, КАКТУС? Ацуму едва не хлопнули дверью по лицу, когда вошел в комнату вслед за доигровщиком. — Боже, Оми-Оми, почему такой колючий? — Я собираюсь принять душ, — говорит Киёми отрывистым голосом, вытаскивая сменную одежду из своей сумки. Вокруг него есть такая аура, которая говорит: НЕ ПОДХОДИ КО МНЕ БЛИЖЕ ЧЕМ НА МЕТР, ИЛИ Я ОТРЕЖУ ТЕБЕ ПАЛЬЦЫ ТУПЫМИ НОЖНИЦАМИ. Ацуму ерзает у двери, внезапная смена тона застает его врасплох. — Ты в порядке, Оми? — спрашивает он тихим и нерешительным голосом, одной рукой дергая ручку своей сумки. Киёми останавливается по пути в ванную и оглядывается с непроницаемым выражением на лице. Он слегка наклоняет голову и тихо вздыхает: — Я в порядке, Ацуму. Затем он уходит, дверь ванной тихо закрывается. Это отнимает у Ацуму слишком много времени. Это занимает у Ацуму целую минуту и 13 секунд. Стойте. Он моргает, глядя на стену. Погодите. Неужели… неужели Киёми только что назвал его по имени? *** Настал второй день тренировочного лагеря, и Киёми в полном дерьме. Он в таком дерьме, что должен просто вылезти из окна ванной, пройти всю дорогу домой и забаррикадироваться в своей спальне до конца своего жалкого существования. Он стоит под душем, закрыв лицо руками, вода стекает по его кудрям и телу. Он назвал Ацуму по имени. Он назвал его Ацуму. Он… Аргх. Если бы все его возможные ошибки были ступенями лестницы, расположенной от наименее глупого до самого тупого, какое только может совершить человек, Киёми просто поднял свою излишне длинную ногу и поставил ее прямо на верхнюю ступеньку. Он протирает глаза и убирает мокрые кудри с лица, мысленно ругая себя за промах. Он винит свои эмоции — глупые, ГЛУПЫЕ эмоции, которые не оставляли его в тот день. Особенно эта жгучая искра ревности. Крошечная влюбленность, не так ли? Почему, О, ПОЧЕМУ его мысленный голос звучит так похоже на его надоедливого двоюродного брата? Он борется с желанием биться головой о стену. Киёми не был знаком с ревностью, пока он не встретил Мию, блять, Ацуму. В первый раз он почувствовал это на втором году. Честно говоря, никто не ожидал, что Инаризаки проиграет, Киёми был в их числе. Он был потрясен, когда один из друзей Комори из Фукуродани просунул голову во время тренировки, чтобы объявить, что Карасуно выиграли. Но, несмотря на конечный результат матча, Ацуму был зрелищем на корте. Киёми не смог посмотреть третий сет, но, судя по тому, что он увидел, Ацуму был в идеальной форме. Его пальцы зудят от желания пробить пасы блондина, особенно его знаменитый пас с задней линии (это определенно не имеет ничего общего с тем фактом, что Киёми неравнодушен к бедрам Ацуму. Вообще ничего). Он засовывает руки в карманы и продолжает идти в сторону туалетов. Он выходит в коридор только для того, чтобы сразу же отступить назад, когда замечает парня, прислонившегося к стене и явно хандрящего. Он выглядывает в коридор и забавляется идеей поговорить с Ацуму. Киёми знает, что он плохо умеет утешать людей, но все равно хочет попробовать, потому что это Ацуму. Однако прежде чем он успевает принять решение, рядом с Ацуму появляется вторая фигура. Первый номер Инаридзаки; Кита как-его-там. Киёми наблюдает, как Ацуму пытается вытереть глаза, прежде чем встать прямо лицом к своему капитану. — Кита-сан, что ты здесь делаешь? — У меня было такое чувство, что ты, возможно, винишь себя, — в голосе Киты более отчетливо слышен кансайский акцент. Руки Киёми сжимаются в кулаки в карманах, когда Ацуму поднимает руку, чтобы застенчиво потереть шею. Он бормочет что-то бессвязное, а затем… Ногти Киёми впиваются в кожу его ладоней, когда он наблюдает, как невысокий парень сжимает Ацуму в объятиях. Недолго, но это заставляет Ацуму засмущаться. — Ки-Кита-сан? Кита уже отступает и уходит: — Ты приведешь команду к победе в следующем году, Цуму. Киёми разворачивается на каблуках и спешит прочь, отказываясь видеть, как Ацуму краснеет. Что-то уродливое назревает в его сердце, и Киёми думает О, вот на что похожа ревность. Киёми возвращается в настоящее и вздыхает, тщательно очищая свой торс мочалкой, запах средства для мытья тела «океанский бриз» наполняет маленькую ванную комнату. Он думает о руках Ацуму на плечах Кагеямы, и его собственные плечи горят от отсутствия прикосновения. Ацуму всегда был тактильным. Это факт, который Киёми знает. Ацуму всегда делал все возможное, чтобы уважать границы Киёми. Это тоже факт, который Киёми знает. Он знает, что не может ревновать к прикосновениям, которые Ацуму свободно раздает всем, кроме него, когда границы устанавливает сам Киёми. Он провел яркую неоново-зеленую линию с надписью «стоп», и Ацуму повиновался. Как Киёми может ревновать к тому, чего, как он решил, никогда не хотел? Но он хочет. Он беззвучно стонет и дергает себя за волосы. И теперь из-за всей этой неуместной ревности, делающей его мозг тупым, Киёми оступился и назвал Ацуму по имени. Он вяло смотрит на стену. Может быть, Ацуму и не заметил. Он может надеяться, верно? Насколько ты тупой? Заткнись, внутренний Мотоя. Стук в дверь, а затем: — Оми-кун! К черту мою жизнь. — Что, Мия? — Ты назвал меня Ацуму. Вот тебе и надежда. — Разве это не твое имя, Мия? — сухо возражает Киёми, стараясь, чтобы его голос не дрожал. — Оми-кун, ты назвал меня Ацуму, — Киёми слышит легкий глухой удар; как будто Ацуму уронил голову на дверь. Киёми молчит, не зная, что сказать. Он поднимает руку, пальцы парят рядом с дверью, где, по его мнению, с другой стороны расположена голова Ацуму. — Почему ты вернулся к «Мие»? — на этот раз голос Ацуму звучит мягче, и Киёми слышит его сквозь шум душа только потому, что слушает очень внимательно. Потому что мне проще называть тебя Мия. Я могу притвориться, что ты просто один из множества, ничего особенного. Просто осветленный, громкий близнец, который пристально смотрит на своих фанаток и думает, что он выше всего остального. Но когда это Ацуму, ты — это ты, тот, кто заставляет меня хотеть выбросить всю осторожность в окно, тот, кто, несмотря на то, что он мудак класса А, на самом деле внимателен и добр, тот, кто начал носить дезинфицирующее средство с молодежного лагеря в прошлом году, тот, кто направляет самые солнечные улыбки на меня, даже когда я веду себя как человеческая версия сварливого кота, мальчик, в которого я глупо влюблен. — Эй, Оми-кун? Я даже перестану называть тебя так, если ты хочешь. Просто зови меня Ацуму. Киеми выключает душ: — Это не может подождать, пока я не выйду из ванной? — Чтобы ты притворился, что всего этого не было, и игнорировал меня? Сердце Киеми сжимается от сомнения в его голосе. Вау, Киеми, ты действительно мудак, раз заставил его так думать. — Я не буду, — тихо говорит он. — Хорошо. Он слышит топот ног Ацуму, удаляющихся из ванной, и вздыхает. Он безвозвратно облажался. Когда он все-таки выходит из ванной, то обнаруживает Ацуму, сидящего на полу и играющего в своем телефоне. — Почему ты на полу? — Потому что я еще не принимал душ. Киёми моргает на него, и Ацуму одаривает его застенчивой улыбкой: — Ты сказал так во время молодежного лагеря. Если бы ты сел на свою кровать сразу после возвращения с тренировки, тебе пришлось бы менять все простыни после душа, — блондин замолкает, пожимая плечами. Киёми чувствует себя проебавшимся по всем фронтам. Он прочищает горло: — Почему тебя беспокоит, когда я называю тебя Мия? Ацуму поднимает глаза, его рот складывается в букву «О», а затем вскакивает на ноги. — Знаешь что, Оми-кун? Я не могу вести этот разговор с глазу на глаз. Слишком много… чувств. Он хватает чистую одежду: — Я буду в душе, и мы сможем поговорить через дверь. — …Что? — Киёми спрашивает слишком поздно, когда Ацуму уже в ванной, включает душ. Внутренний Мотоя сообщает ему, что вся эта ситуация похожа на сцену из романтической драмы. Киёми мысленно представляет тупое лицо своего двоюродного брата и представляет, как перебрасывает его через сетку, как большой волейбольный мяч. Ха, это было приятно. — Когда мы были моложе, нас все звали Мия, — тихим голосом говорит Ацуму через дверь. Киёми догадывается, что он стоит очень близко к двери, чтобы не говорить громко. Когда Ацуму говорит тихо, становится ясно, что это серьезно. — Это потому, что они не могли отличить нас друг от друга. Они могли бы просто сказать «Мия», и все равно не ошиблись бы. Это беспокоило меня. Саму это тоже беспокоило, но он вроде как не против. Так вот. Я ненавидел это. Мы разные, Оми! И никто этого не осознает. Они ведут себя так, как будто мы копии друг друга или что-то в этом роде. Которыми мы не являемся! Глупый Саму даже бросает волейбол и… — Подожди, что? — недоверчиво спрашивает Киеми. Осаму был таким же зверем на корте, как и Ацуму, может быть, немного менее восторженным, чем его близнец, и с чуть лучшими волосами, но все же. — О да, — Киёми почти видит надутые губы на лице Ацуму. — Он бросает после окончания старшей школы. Хочет заняться едой, — глубокий вздох: — Неважно. Ооо, это еще одна больная тема. Киёми мягко уводит разговор в сторону: — Так вот почему ты покрасил волосы? — Хм? О, да. Тогда мы были Ацуму и Осаму. Это было приятно. Никто больше не называет нас Мия, даже наши учителя. — Кроме меня, — тихо говорит Киёми, уставившись на свои ноги. — Кроме тебя. Я… я не один из набора, Оми-кун. Я имею в виду, я не знаю, что бы я делал без Саму, но я также просто… я. Киёми сжимает кулаки. Он изо всех сил старался думать об Ацуму как об одном из множества, когда блондин активно пытался заставить людей увидеть его самого; не как Мию, а как Ацуму. Киёми знает, что он может быть эгоистичным и эгоцентричным. Он просто никогда не понимал, как сильно это может повлиять на других. Вероятно, он причинял парню боль каждый раз, когда называл его Мия и отказывался называть его Ацуму. Это не вина Ацуму, что Киёми ушел и развил чувства к связующему. Но это вина Киёми, что он проигнорировал просьбы Ацуму. Он переступает с ноги на ногу и собирается с духом. — Ладно, Ацуму. Наступает тишина, а затем он отступает назад и чуть не падает на задницу, потому что дверь ванной открывается с громким щелчком. Ацуму выглядывает из-за двери, мокрые волосы прилипли ко лбу, а лицо расплылось в ослепительной улыбке. На его подбородке мыльный пузырь, и Киеми подавляет желание протянуть руку и лопнуть его. Он совершил достаточно импульсивных поступков, чтобы продержаться целую неделю, большое спасибо. — Спасибо, Оми-кун, — а потом его лицо вытягивается: — Подожди, мне нужно перестать называть тебя Оми? — Что… о, — Киёми делает паузу. — Я перестану, если тебе действительно некомфортно, — быстро говорит Ацуму. — Я начал называть тебя так только потому, что ты не называл меня Ацуму. Но я остановлюсь, если тебе действительно это не нравится, ладно? Конечно, ты бы так и сделал. Ты не такой придурок, как я. Киеми отворачивается от серьезного лица Ацуму: — Не надо. Его голос низкий, но он знает, что Ацуму услышал его, потому что блондин издает возглас и еще одно громкое «Спасибо, Оми!», прежде чем закрывает дверь. Несмотря на то, что Киёми безвозвратно облажался, он не может сдержать улыбку, которая расцветает на его лице. В пустой комнате, где его никто не видит, с приглушенным фальшивым пением Ацуму в качестве фоновой музыки к его жизни, он легкомысленно улыбается и чувствует, как горят его щеки. Вляпался. Он даже не злится на свой внутренний голос Мотои. Вау, он тщательно и основательно проебался.