вечность равна секунде

Тактильный голод. Он высасывает воздух из давно опустевшего нутра. До вакуума, до боли в подреберьях. Потребность в простом человеческом прикосновении превращается в мучительную, затяжную пытку и вызывает острое осознание Одиночества, как присутствующего в комнате отдельного существа. Оно с холодной небрежностью наблюдает за истязаниями девушки, так ненавидевшей его за порицающую тишину. Одиночество с призрением смотрит, как Ева обнимает толстую подушку с цветастой наволочкой, и на секунду ей даже кажется, будто Оно прыскает в подобие человеческой ладони и еле сдерживается, чтобы не рассмеяться — настолько жалкое зрелище. Поэтому она с отвращением отбрасывает подушку, и та падает на пол. Горбач смеряет гневным взглядом потолок, только бы забыть про Одиночество и почти мгновенно появившуюся с его приходом Пустоту, — как будто та являлась ему сестрой или родной дочерью. Эта дама тоже наблюдала, но более скромно и как-то совсем отрешённо. Но всегда, всегда давала знать о себе робким звоном тишины в ушах, отсутствием мыслей или скомканным нытьём в груди. В такой чудесной компании Ева и встретила бледный рассвет второго воскресенья декабря. Этот день недели был худым и вялым, всегда сонным и нудным; непонятным, как авангардное кино, но бессмысленным и привычно быстро достигал конца. Ближе к девяти часам Ева услышала возню на кухне, негромкие разговоры и шум, похожий на шипение электрического чайника. Тогда, оставляя Одиночество и Пустоту в голубоватом свете комнаты, девушка вышла поздороваться с родителями, пожелать доброго утра старшей сестре, двум младшим братьям и выпить неизменную чашку кофе с молоком. — Проснулась, соня, — поприветствовал её отец, выдавливая три капельки майонеза в яичницу. Он смотрел какое-то видео на своей «лопате», которую называл телефоном, и был очень увлечён этим занятием. — Да ладно, сейчас только девять утра, — Ева посмотрела на время в углу микроволновки. 9:09. В последние дни такие необычные сочетания цифр стали преследовать её везде: на потасканном экране телефона, на светящихся зелёным баннерах аптек, в случайных абзацах учебников, книг, и даже в чьих-то неброских фразах. «Ангельские», как их называли в сети, числа, встречающиеся на каждом шагу, были своеобразным напоминанием о том, что жизнь Евы была такой скучной, что она искала спасение в нелепых случайностях и порой даже устраивала их сама. В ванной баловались зубной пастой два маленьких, лохматых, похожих как две капли воды брата. Ева различала их по цветам одинаковых по размеру и фасону пижам. Паша носил зелёную, с бледно-розовым пятнышком от варенья на краю левого рукава. Этот близнец был немногословным, добрым, порой неуклюжим и до беспамятства любил сладкое. Ему плохо давались чтение и письмо; он почти не плакал и не обижался, когда старшие над ним подшучивали — даже если мальчик не улавливал их юмора, всё равно звонко смеялся за компанию. Он вообще любил посмеяться: любил когда его щекотали и когда папа в который раз рассказывал один из тех бородатых анекдотов, которые остальные члены семьи не переваривали. Пашка был лучиком солнца, который так нужен был Еве, чтобы не разочароваться в людях окончательно. Мальчика, который носил красную пижаму, звали Богданом. Он не был охотником до сладостей, и вообще, не водилось за ним чревоугодия. В своей болтливости и любознательности он превзошёл всех соседских детей и почти никогда не затыкался. Рассказывая о динозаврах, тамплиерах, рыцарях круглого стола и о Моисее, он мог забыться и потерять счёт времени. Но Богдан никогда не повторялся и вещал собеседнику лишь о том, чего тот не слышал от умника ранее, поражая всех своим недетским интеллектом и отменной памятью. Мальчишка был хрупким, как и его брат, и не ввязывался в драки, но любил грубить всем без разбора, если ему было больше нечего рассказывать. Вымывая после проказников раковину, уже почистив зубы, Ева засмотрелась в зеркало. И нет, её не привлекало собственное, уставшее после бессонной ночи лицо. Её взгляд зацепился за Пустоту и Одиночество, которые, не желая оставаться в душном пространстве спальной комнаты, переместились в уголок глаза Евы, напоминая соринку. Только их было не убрать, сколько бы Горбач не пыталась, не умывала лицо холодной водой. Казалось, они стали частью её существа, отчётливо отражаясь даже в зеркале. На завтрак — упрёки от мамы (за то, что медленно и вяло собирается), кофе без молока (только подарок от старшей сестры в виде пустой бледно-голубой коробочки с нарисованной коровкой в мусорном баке), мятая толстовка и широкие штаны, надевая которые, Ева чуть не уснула. Всё-таки недосып давал о себе знать. Его остатки прятались в мешках под малахитовыми глазами. Но всё семейство было так занято сборами в Церковь, что никто, кроме чувствующего особенно тонко мопса Бори, ничего не заподозрил. Боря сочувственно и слюняво облизал щёку Евы, когда она, уже собранная, села в кресло-мешок, надеясь хоть немного поспать. Она поморщилась от нежелательного внимания со стороны хрюкающего и пахнущего, точно коврик в прихожей, пса, и даже будто немного взбодрилась.

***

Шутливо толкаясь, близнецы сели в машину первыми, а Ева — последней, пропуская вперёд старшую Инну, одетую, словно на деревенскую свадьбу. Она всегда выряжалась в старомодные платья с длинными юбками, носила вычурное красное пальто, чёрную кожаную сумку (казавшуюся Еве крайне неудобной) и, несмотря на всю эту безвкусицу, была примерной дочерью. Свои русые волосы она укладывала по моде 2016-го года, читала всякие мотивационные книжки, как «Ни Сы», и слушала исключительно христианские песни, в особенности — рэп. Её повадки и мнения так противоречили друг другу, что Ева иной раз поражалась, как в речь про права женщин Инна умудрялась впихнуть библейское подчинение жены мужу, да и вообще необходимость наказывать за аборты, как за убийство человека. Но родителям нравилась такая «рассудительность» и «мудрость» старшей дочери. Они поддерживали её увлечение психологией и с удовольствием принимали выбор одежды, музыки и мировоззрения, которые Инна выбирала для себя. Ева с самого детства завидовала ей, потому что была совсем другой. Нет, родители не любили младшую меньше, — в этом и заключалось всё её негодование. Родители готовы были на что угодно ради благополучия и счастья каждого из своих детей, любили и поддерживали их во всех начинаниях. Именно поэтому Ева жалела, что не подходит под стандарты «хорошей христианской девочки» и потрму не может сполна отплатить им за всю ту любовь, которую они подарили, — отплатить простым поводом к родительской гордости. И, чтобы хоть как-нибудь компенсировать свою паршивость, она тщательно притворялась верующей и послушной. Её нельзя было назвать особенно красивой. Лицо ещё не избавилось от детской припухлости, из-за чего (в теории) большие скулы сглаживались. Нос походил на греческий, с небольшой горбинкой, брови густели с каждым годом, а глаза — миндалевидные и небольшие — смотрели с невыносимой усталостью, смотрели будто сквозь ткани реальности, и спрятанные в их радужках малахиты тревожно поблёскивали от глубокой задумчивости. Ева не любила своё тело. Пыталась голодать и вызывать рвоту после перееданий, но её организм не хотел поддаваться насилию, и её вес капризно колебался от 58-ми до 62-х килограмм, никогда не удовлетворяя придирчивую Горбач. Она смотрела в зеркало с презрением, избегала случайных фотографий. Иной раз, если и случалось такое, что её тайком щёлкнули, предпочитала держаться от неудачного снимка подальше, как от проклятого. Здесь-то и начинались её серьёзные проблемы с самооценкой и ощущением себя. Она носила мешковатую одежду, как и большинство закомплексованных подростков, желая утонуть в ней с головой, чтобы никто не увидел её слабостей. Она не любила большие скопления людей и, стараясь как можно чаще их избегать, пряталась в комнате. Эта коморка, которая когда-то была захламлённым от пола до потолка крытым балконом, перешла ей во владения всего пару лет назад, когда Ева уже не могла выносить сожительства своих младших братьев. Тогда оттуда вытащили всё лишнее, заменили старый провалившийся диван на новый — пригодный для сна; вытерли пыль и паутину, повесили синие занавески, которые создавали ощущение вечного плавания, и поставили вешалку. Этого оказалось вполне достаточно для (тогда четырнадцатилетней) Горбач, и она превратила эту комнатку в своё надёжное убежище. Ева любила кино и музыку. Читать ей удавалось с трудом, так как концентрация у Горбач была ни к чёрту, и буквы расплывались перед глазами. А вот аудиокниги проглатывались так просто, что она слушала одну за другой. Училась и выполняла свои обязанности без особого старания. Получала в основном 9-10 (по 12-ти бальной шкале) и ей было достаточно, хотя все постоянно твердили, что она способна на большее. Но ей не хотелось большего. Еве вообще мало чего хотелось. Она коротала дни с усердием ленивца и обитала в основном где-то там, — в мире своего воображения, изредка извлекая оттуда нелепые рассказы, стихи или песни, которые никому никогда не показывала. Она много разговаривала с эфемерным Богом, о котором рассказывали ей родители и в конце концов, к 16-ти годам, пришла к заключению, что не хочет в него верить. Он не нравился ей из-за своих предрассудков и раздражал своим рвением всё усложнить. Она не понимала как можно было создать такой безграничный мир, а потом позволить всё разрушить одним лишь яблоком! Не понимала, как можно было утопить целую цивилизацию, уничтожить несколько городов, а потом веками спокойно наблюдать за тем, как люди разрушают себя и Землю, как проявляют насилие и жестокость даже под знаменем церкви. И когда навязанная родителями вера постепенно сменилась сомнениями и острым экзистенциальным вопросом (ответ на который, казалось, никогда не отыскать) в комнате стал присутствовать новый, непонятный, отрицаемый ранее, но такой отчётливый и вязкий Страх смерти. Он пах случайностью, неизбежностью и кислотой железа. Не приближался чересчур близко, но иногда было слышно его гнилое дыхание за спиной, и на руки опускались холод и мелкая, пронизывающая дрожь. Он стал преследовать девушку вместе с Одиночеством и Пустотой, заставляя всё глубже и основательнее уходить в себя.

***

Пролетая через знакомые новостройки и пасмурный безлюдный парк, где томно возвышались над горками голые дубы и клёны, померкшая от грязи и времени тойота то и дело зарывалась колёсами в ямы на дороге и выпрыгивала оттуда, как ни в чём не бывало. Здание баптистской церкви «Живая вода» находилось всего в двадцати минутах от метро, но так тщательно спряталось за гаражами, среди целого ряда частных секторов, что найти его можно было только, действительно, с Божьей помощью. Пыльные дороги, которых едва ли коснулся хилый мороз и угрюмые фонари встретили семью Горбач и их тойоту не очень дружелюбно, и пришлось слегка снизить скорость. Здание Церкви являлось двухэтажным: с покатой крышей и железной лестницей, которая вела к главному входу. Рядом с дверью висел крест и табличка с надписью «Баптистська Церква «Жива вода». У входа также висела бумажка с распечатанной надписью «надевайте маски!». Их, конечно же, никто не надевал, а надпись висела ещё с прошлого года, когда карантинные нормы ещё соблюдались повсеместно. Тойота припарковалась на крохотной стоянке, где помимо неё, уже полвека торчал обветшалый белый бус. Он был нужен для «Церковных» поездок, но были проблемы с мотором, решить которые не хватало финансов. Поэтому он уже служил складом для вещей, которые уже никому не нужны, а выбросить жалко. Рядом с парковочкой (по другому её никак не назвать) расположился дворик с двумя деревянными качелями, каруселью, и довольно большой комплексной горкой-замком, какие обычно стояли в городских парках. Вместе с площадкой, примерно лет пять назад, Церковь и приобрела это помещение. Внутри здания гораздо теплее, чем на улице, но если снять курточку, через пару минут станет зябко, — захочется нацепить её снова и, кутаясь, просидеть так всё служение. Но Еве приходится оставить свой толстый чёрный пуховик в гардеробной, запрятать руки в карманы размашистой толстовки и прикрыть тёмные запутанные волосы капюшоном (а затем раздосадовано снять его по повелению матери). Помимо двух основных этажей здание имело так называемый «нулевой» этаж, где находилось два туалета (мужской и женский), комнатка с двумя небольшими теннисными столами и ещё одна — для воскресной школы, где полы покрывал мягкий ковёр, а под ногами путались маленькие пуфики, столики и куча разных игрушек. На первом этаже была гардеробная, рядом с которой стояли комнатные растения. У входа стоял кулер с водой, чуть дальше виднелась лестница, а напротив — дверь, ведущая в довольно большой зал, где обычно и проходила проповедь. Зал был действительно огромным. Он вмещал в себя сцену, двенадцать рядов деревянных кресел и небольшое местечко, оборудованное под усилитель и всякую нужную технику, в которой Ева совсем не разбиралась. За сценой висел внушительных размеров крест и при виде его у вас не осталось бы сомнений о том, что вы находитесь в религиозном учреждении. Служение начиналось с песен прославления. Ева с пелёнок была знакома с Женей — лидером молодёжи и группы прославления в частности. Ему было под тридцать, но он любил вести себя как восемнадцатилетний, будто вся юность ещё впереди. Он был невысоким, полноватым и уже пять лет не расставался со своей любимой козлиной бородкой. У него было двое детей и очень вспыльчивая жена Ольга, которая почти всегда носила какой-нибудь платок на голове, походя больше на вдову, чем на счастливую хранительницу семейного очага. Женя очень хорошо играл на акустической гитаре и неплохо пел, правда, иногда фальшивил, ведь никогда особо не развивал свой голос. В группе также участвовали двое необычайно молчаливых: брат и сестра — Сеня и Полина Сергиенки. Парню было почти девятнадцать, он был ужасно худым и загорелым, играл на пианино и очень стеснялся, отчего постоянно горбился. Его сестра имела схожий темперамент, не любила внимание, закрывала лицо длинными, как у диснеевской принцессы, светлыми волосами, но чудесно управлялась с бас-гитарой, держа ритм с особенной точностью. На электрогитаре робко подыгрывал Коля, которому едва ли исполнилось пятнадцать лет. Он был смазливым и почти всегда вёл себя вызывающе, так что его участие в группе стояло под вопросом. Человеком, которого нельзя было так просто описать по мнению Евы была барабанщица. Казалось, будто её и нет совсем. Она не любила Церковные вылазки, дремала на проповедях и создавалось ощущение, что всё это её ни капли не интересует. Однако, когда звучала очередная песня, палочки ловко стучали по бочкам, и бешеные ритмы заполняли зал силой и страстью, с которой отыгрывались. У этой девушки (у единственной среди всех остальных прихожанок) были короткие волосы и больше двух проколов в ушах. Она была худой и фигурой больше напоминала аккуратно сложенного парня, но черты лица были гладкими и женственными, губы пухлыми, а серые глаза — большими, обрамлённые густой вереницей длинных и тёмных ресниц. Её называли Славой, но Ева на своём веку ни разу не помнила, чтобы слышала какая у той фамилия. Мама барабанщицы тоже посещала «Живую воду» довольно давно, может, года с тринадцатого, когда Горбач ещё ходила на воскресную школу вместо проповедей. Слава туда тоже ходила и даже играла оленя в сценке на рождество, но почти всегда молчала и не проявляла интереса ни к конфетам, которые давали за рассказанный стишок из библии, ни к чему-либо ещё. О ней было известно лишь то, что день рождения её в феврале, она имеет завидное чувство ритма и, почему-то, на Славу хотелось смотреть. Она притягивала взгляд каким-то мощным магнитом, который прятала за завесой густых, почти чёрных, волос. Её необъяснимое выражение лица и то, как завораживающе она крутила кольца вокруг пальцев, кусала от скуки нижнюю губу и как тонко улыбалась; её жесты и манера держаться холодно и отстранённо, — всё казались такими идеальными, что Ева давольно давно начала невольно подражать поведению барабанщицы и даже носить серебряный перстень с фиалетовым камнем, который когда-то ей подарила бабушка, на большом пальце правой руки, потому что ни на какой другой он больше не налез.

***

После прославления началась нудная проповедь. Теперь с кафедры вещал толстенький плечистый мужчина в свитере, — отец Евы, Горбач Максим Виталиевич. Его громкий голос и манеры чистого сангвиника ужасно раздражали Еву, которая с удовольствием сейчас вздремнула бы часок-другой, пока её родитель пересказывает сюжет о пяти хлебах и двух рыбах*, который девушка знает едва ли не наизусть. Пастора слушают внимательно, а некоторые — даже слишком, кивая там, где это приходится совсем неуместным, делая заметки в «новых заветах» в чёрных переплётах. —…"А учні Йому відказали: Де нам узяти стільки хліба в пустині, щоб нагодувати стільки народу?" — читает пастор и Ева зивает, переводя взгляд с потолка на людей вокруг, — …"І, взявши сім хлібів і риби, віддавши Богу подяку, поламав і дав учням Своїм, а учні народові. І всі їли й наситилися, а з позосталих кусків назбирали сім кошиків повних…" И правда, есть хотелось. Желудок безжалосно скрежетал и щекотал где-то там, под рёбрами. Ева смотрела куда-то вбок, туманным размытым взглядом, рассматривая так собственные мысли. Этим взглядом она обычно натыкалась на Пустоту, которая холодно ей подмигивала, прячась в окружающих силуэтах и заставляла забыться на несколько минут, пока Горбач не очнётся от ощущения отсутствия реальности. И она очнулась, когда у кого-то с переднего ряда на пол с грохотом упал телефон. Очнулась и увидела Её. Барабанщица сидела на ряд дальше от проповедника, совсем недалеко от Евы, и её скучающие серебрянные радужки почему-то смотрели прямиком на неё. Дыхание Горбач заморгало и скомкалось под рёбрами, настолько пристальным и оцепеняющим был взгляд. Слава изучала её кольцо на большом пальце левой руки, поблёскивающие отражением электрического света. Заметив куда именно смотрит барабанщица, Ева тоже начала осматривать бабушкин подарок, то и дело непонимающе оглядываясь на Славу. В конце концов, серебрянные глаза отвернулись, но прежде, губы Славы упустили необычайную улыбку, которая, вылетев, попала в самое сердце Горбач, оставляя жгучий и необъяснимый след в животе. Больше ей спать не хотелось.

***

Ева стояла на улице, под лестницей, откуда открывался хороший обзор на детскую площадку. Ей поручили следить за воскресной школой. Детей было с десяток и все они с шумом носились мимо качель так, что, упав, могли бы остаться без головы, но пока никто не начал плакать, Еве было всё равно. Она стояла без куртки и без особого желания за ней идти. Холодно, — руки в карманы толстовки и капюшон на голову. Выглядит нелепо, но зато здорово заменяет пуховик. Горбач зевнула и изо рта посыпался пар. — Нянькою підробляєш? — послышалось из-за плеча. Горбач содрогнулась и тут же с её головы упал капюшон. Уши почти сразу окрасились в розовый. — Ага… — растеряно ответила она. Барабанщица была в синей вельветовой куртке, а щёки её краснели от холода, делая кожу лица ещё более бледной, чем она казалась в помещени. Кровь на снегу. Не прерывая возникшее молчание, глядя на детей вдалеке, Слава достала что-то из кармана, приложила к пересохшим губам и через минуту выдохнула облако белого пара, пахнущего виноградом. От неожиданной неловкости Ева сгорбилась и отвернулась в совсем другую сторону, только бы не пялиться на то, как восхитительно выглядела эта девушка в своём никотиновом омуте. — Будеш? — Слава вежливо протянула Еве сиреневый "Ельф-бар", — Майже причастя. Горбач прыснула, но вытягивать руки из карманов не стала: — Спасибо, но я не крещёная. — Як знаєш. Барабанщица сделала ещё одну затяжку. Медленно, с наслаждением набирая дым в лёгкие, а затем аккуратно выпуская. — Не боишься, что кто-нибудь увидит? — спросила Ева. — І що з того? — с насмешкой поинтересовалась Слава, довольно щурясь и плавно развеевая дым ладонью, пальцами будто играясь с ним. — Не знаю, — Горбач вдруг почувствовала себя глупо, — мы всё-таки в церкви. Барабанщица засмеялась. И Ева умолкла, втупившись глазами в землю. Чувство, которое вызывало в ней присутсвие этой девушки, не поддавалось никакой логике. Оно то обжигало, то обдавало ледяным ветром, едва ли не сбивая с ног. Или может это всё из-за недосыпа? Пока Ева думала, ей уже снова протянули курилку: — Точно не хочеш спробувати? Выглядаєш напруженою. Ева молча взяла Ельф-бар в левую руку, покрутила, недоверчиво взглянула на Славу и сделала небольшую тягу. Сладкий дым с лёгким шипением пополз по языку, градом засыпаясь в глотку, перекрывая свежий осенний воздух. Ева закашлялась, барабанщица похлопала её по спине; кашель от этого только усилися. Когда Горбач снова почувствовала, что может дышать, светлые пальцы барабанщицы уже ощупывали её руку, тщательно рассматривая камушек на кольце. — Красиве… — Спасибо, — сдавленно поблагодарила Ева, красная то ли от кашля, то ли от холода, то ли от смущения, — ты тоже… Слава улыбнулась, не отпуская гарячей от волнения руки Горбач. Та засмотрелась в глаза барабанщицы, а потом спохватилась, что сказала что-то лишнее: — Кольца у тебя тоже класные, я имела ввиду… Теперь Слава засмеялась, легко прыгая по нотам первой октавы, слегка сжала её руку и, наклонившись, оставила малозаметный, но очень тёплый отпечаток на едва дрожащих губах Евы, заставляя что-то внизу её живота сжаться и замерцать всеми возможными ощущениями. — До зустрічі! — А..ага… Горбач ещё долго смотрела ей в след. Из оцепенения её вывел детский плачь: кто-то из мелких таки расшиб себе голову. Она облизнула губы, — виноград. И, вспомнив про детей, побежала к детской площадке, обращаясь к ним по пути: — Ну, что уже у вас случилось? ‭‭