UAMH: Реинкарнация обвинённого

СПЕШЛ

НЕЙТО МОНОМА

BOULEVARD OF BROKEN DREAMS

      Завидев развлекающихся одноклассников с отвратительной параллелью класса 1-А, Монома отвернулся и убрал руки в карманы. Он шёл кавалерийской походкой к пункту своего назначения — в свой дом. По крайней мере, так его можно назвать?       Он не обращал внимания на счастливые лица вокруг него, на разговоры проходящих мимо людей, на предупреждения в его сторону при пересечении пешеходного перехода на красный — это всё не имело никакого значения. Всё равно он знает более короткую дорогу до дома, где его, вероятно, ждут. Может быть, хотя бы меж домов он сможет высказать всё, что в нём накопилось за долгие годы?       Ведь никакое существо не сможет быть одним. Не сможет выжить в жестоком мире коммуникаций и отношений, сколько не сопротивляйся этому потоку чувств. Не сможет доказать, что хоть чего-нибудь стоит, если будет обращать внимание только на себя и превозносить себя над другими. По мнению Мономы, так делают только злодеи. Но всё чаще он начинается задумываться над тем, что ничем от них не отличается и заводит отношения с кем-либо только тогда, когда это ему выгодно. Разве захочет кто-то находиться рядом с таким существом, как он?       Тишина. Он больше не слышит надоедливые звуки толпы, что так сильно раздражают его в последнее время. Наконец-то он может остаться наедине с самим собой и своими мыслями. Надменная ухмылка, что постоянно красуется на свету, превратилась в лик печали, скрытый в тени. Глаза того блестели не то от наворачивающихся слёз, не то от чувства удовольствия, не то от рассвета Мономы в тени. Так или иначе, он решил неторопливо пройтись сквозь дворы, тихо напевая себе слова песни, что в последнее время не покидает его самовлюблённую голову. Но мозг и сердце не обманешь: он ломается. Вместе с ним и уверенный, надменный голос, что всегда вынуждал остальных думать о Мономе именно так, начинал дрожать, стоит ему остаться наедине. Но при исполнении этой песни нежная, чувствительная натура Мономы вылезает наружу:

I walk a lonely road

The only one that I have ever known

Don't know where it goes

But it's home to me, and I walk alone

I walk this empty street

On the Boulevard of Broken Dreams

      В голове начала играть рок-гитара, обычная гитара и звуки барабанов. Это было единственное, что на данный момент скрашивало его одиночество. И, по всей видимости, происходящим он был доволен, поскольку впервые за день идёт с гордо поднятой головой, всё так же стесняясь запеть во весь голос. Вдруг новости дойдут до него?

Where the city sleeps

And I'm the only one, and I walk alone

I walk alone, I walk alone

I walk alone, I walk a-

      Но тут запнулся, не начав даже припева. Оглядываясь по сторонам, он никого не видит. Сильно боясь за то, что эта безобидная выходка может дойти до него, он всегда останавливается и осматривается, не следит ли кто за ним.       В голосе проносится тот момент, когда он увидел отдыхающих одноклассников вместе с остальными из Юуэй. Разве есть в этом что-то противное и недостойное для такого человека, как Монома? Почему он не может бросить всё и присоединиться к остальным, словно обычный человек? Почему должен из кожи вон лезть, лишь бы впечатлить его и заслужить его уважение? Он остановился, посмотрел на свои изящные руки, но инстинктивно хотел засучить рукава и посмотреть на запястья. Но сильно боясь того, что он может там увидеть, отбросил эту идею прочь. Он продолжил напевать песню, ещё тише, чем прежде, чуть ли не нашёптывая её себе.

I'm walking down the line

That divides me somewhere in my mind

On the borderline

Of the edge and where I walk alone

Read between the lines

What's fucked up, and everything's all right

Check my vital signs

To know I'm still alive, and I walk alone

I walk alone, I walk alone

I walk alone, I walk a-

      Монома достал последнюю сигарету в пачке. Но тут же её выкинул, вспоминая одного надоедливого человека, что посмел проявить что-то положительное в его сторону.       «Я завидую тебе. По-настоящему».       Монома посмотрел вперёд и увидел фамильный дом. Тяжело сглотнув, он отбросил прочь все сомнения и открыл дверь на территорию. Повсюду были белоснежные скульптуры фламинго, белоснежные рыбы, чёрт — даже стены этого цвета! У остальных людей, что находятся в окружении Мономы, белый цвет ассоциируется со спокойствием и тишиной, то для него это самый кошмарный цвет, который только может существовать. Его рука дрогнула, стоило тому потянуться к ручке двери дома, глаза того выражали испуг, но он быстро собрался. Однако забыл про одну деталь: он не стёр пот с лица. — Я дома. - безэмоционально проговорил Монома. — Ты задержался ровно на три минуты и двадцать семь секунд. - проговаривал мужской уставший голос — отца Мономы, что скрывался за очередным выпуском новостей в газете. - Какое оправдание на этот раз? — На светофорах не везло, отец. — Точно так же, как и позавчера? Как и на прошлой неделе два раза? И до этого ещё столько же? Чем ты вообще занимаешься, Нейто?       Отец опустил газету. Монома наблюдал всё те же черты лица, что и всегда: суровый морщины на лбу, лёгкая элегантная бородка с усами, переполненный недовольством взгляд глаз цвета аметиста, нежной кожей и прекрасно зачёсанными волосами в сторону левого уха. Его отец всегда ходил дома в изящном офисном чёрном костюме с белой рубашкой и красным галстуком, не снимая при этом вычищенные туфли. Подобное раздражало Моному, а взгляд разжигал внутри Мономы ненависть, однако внешне она не проявлялась. Нельзя. — В последнее время свидания занимают слишком много времени, отец. Я хотел бы передохнуть. Нет той среди сброда, что была бы достойна меня. — На тебя и провинциальная не обратила бы внимания. Посмотри на себя! - и принялся рассматривать сына, подойдя к нему. - Помятое левое плечо! - первый подзатыльник. - Почему бабочку надел?! Разве ты не знаешь, что женщинам больше нравятся галстуки?! - очередной удар. - Где ты умудрился испачкать обувь и штаны?! Мне это надоело! Изо дня в день одно и то же! — Я следую коду джентльмена, о-отец... - выпрямился Монома, глядя отцу в глаза. Отец готовил ладонь. - Женщина не должна быть запачкана во время свидания. Я должен принимать удары на себя. — Хоть что-то ты запомнил из того, что я говорил. Хорошо. Это хотя бы сеет семя веры в тебя. Тебе ведь скоро шестнадцать? — Мне уже шестнадцать, отец... — Чудно. Ещё одна причина, по которой ты не соответствуешь требованиям семьи. В шестнадцать лет у всех мужчин в нашей семье была женщина, которая соответствовала всем критериям послушной жены. А у тебя? У тебя даже просто женщины нет. Как ты будешь продолжать наш род? — Современные женщины слишком избалованы, отец. - начал врать Монома. - Они требует слишком многого, таких сразу необходимо отсекать. Они ничего не должны требовать от меня, ведь так? Только следовать тому, что говорю им я. — Хм... Хорошо, Нейто. Ты в курсе, для чего настало время? — Домашнее задание. — Да. Мать за тобой посмотрит. Даже не думай требовать от неё помощи: ты должен справиться с этим сам. Как я твои годы, как мой отец в твои годы, как отец моего отца... Ступай. И, кстати.       Монома хотел было сделать шаг в сторону своей комнаты, как вдруг остановился и посмотрел на отца. — Почему не вытер пот с лица? А если тебя кто-то увидит? — Из-за жары не заметил. Прости, отец. — Хм!.. Небрежно относишься к своему телу... Хочешь, чтобы мы потратились на пластическую операцию для тебя? — Нет, отец. — Тогда что тебе мешало вытереть его со своего лица? Разве тебе не для этого был дан платок?       Отец посмотрел на внешний карман пиджака Мономы. Платка он там не обнаружил. Это Моному и сгубило: отец крайне трепетно относится к подобным вещам. Как он мог выйти на улицу без своего спасителя?! Как он мог ослушаться рекомендаций собственного отца?! — Сними пиджак.       Монома понимал, к чему это всё идёт. Однако уже не было смысла сопротивляться: если отец увидит, что рубашка пропиталась потом и оставила жёлтый след, то, можно считать, что весь день был потрачен зря. Ведь отец Нейто Мономы — перфекционист в худшем значении этого слова. — Засучи рукава. Мать, присмотри за ним.       Послушно из комнаты Нейто вышла женщина с бледной кожей, в белом платье и будто бы слепыми глазами. Однако Монома знал, что она носит линзы белого цвета. Она с ужасом смотрела на изувеченные руки Мономы, однако не показывала этого ужаса, как и Монома отвращения к отцу. Блондин лишь принял эту участь, как каждодневную норму, и не смел как-либо перечить желаниям отца. Но рука задрожала. Она вспомнила ту боль, которую он ощущает каждый день, стоит тому слегка расстроить отца. Особенно учитывая то, что для этого у отца есть эбонитовая указка... — Найди работу... - прохрипела матерь. - И друзей...       Монома не ответил. Знал, что если ответит, то отец услышит. — Я начинаю думать, что ты мазохист, Монома. - вернулся отец с чёрной эбонитовой указкой. - Ты с каждым днём даёшь все больше поводов начать бить тебя по запястьям. Тебе припомнить? Или ты сам озвучишь?       Монома сглотнул. — У меня были неухожены туфли. На моих штанах не было идеальных стрелок перед свиданием, из-за чего он было в срочном порядке отменено. Вместо пятёрки я домой принёс пятёрку с минусом за то, что забыл поставить точку на каллиграфии... Я ушёл в школу непричёсанный. Из-за того, что я решил показать назойливому ученику из своего класса его место, тебя вызвали в школу... — Ещё. — Я не оправдываю твоих ожиданий. - особенно тяжело далось это предложение Мономе. — Чудно. Это хорошо, что память тебя не подводит. - он заметил дрожащую правую руку Мономы, после чего посмотрел на его лицо. - Ты что, плачешь? — Нет... - в данной ситуации ложь была неуместна.       Первый удар. Монома сгорбился от того, что отец ударил по свежим ранам. Второй, сильнее предыдущего. Монома закрыл глаза и старался твёрдо стоять на ногах, но уже они дрожали. Третий удар. Четвёртый. Пятый. Монома упал на пол, заливаясь слезами. А отец продолжать бить эбонитовой указкой по его голове, пока мать смиренно стояла и наблюдала за этим. Глядя при этом в совершенно спокойное лицо того, кого Монома считает отцом.       Избиение продолжалось ровно пять минут, после чего отец молча ушёл. — Жди в его комнате. Он сам справится.       Монома остался лежать на полу, прикрывая при этом запястье, из которого тонкой струйкой шла кровь. Он боялся, что если он испачкает ещё и белоснежный ковёр, то ночью он не будет спать. Он был в окружении узких белых стен, белого полотка, холодны лампочек и белого пола с коврами, сам при этом обличённый в чёрный.       «Поэтому я тебе и завидую, Исао...»

My shadow's the only one that walks beside me

My shallow heart's the only thing that's beating

Sometimes I wish someone out there will find me

'Til then I walk alone