В саду

      Вот-вот должен был начаться дождь, но с неба не упало ни капли. Среди белёсых подсолнухов, отцветающих в этом году куда позже обычного, мелькнула женская голова в аккуратном капоре. Боковым зрением углядев движение, первый охотник повернул голову и чуть потерянно улыбнулся, ещё не до конца прогнав тяжелые мысли. Им обоим нужно было собраться с мыслями перед этим вечером, а потому всё то время, что прошло с момента известия об обнаружении тела Великой, они провели каждый с собой. Герман хотел нарвать цветов, но передумал. Дурная метафора, которую Мария могла ненароком принять на свой счёт: куда приятнее будет посмотреть на живые. В мастерской неподалёку горели окна, внушая чувство защищённости, однако обманываться этим долго было невозможно. Над Ярнамом в целом и этими охотниками в частности нависла чёрная туча.       Герман снял шляпу и сел на покрывало, оставленное им здесь ещё когда-то давно при каких-то странных обстоятельствах. Зачем человеку, который стоял в шаге от прикосновения к божественному, такая мелочь, как старое рваное покрывало? Герману нужно было, чтобы не потерять последнюю человечность. В его мастерской царил сущий хаос, как не пыталась Мария привести их быт в порядок, и в этом хаосе значение имела каждая мелочь, каждый якорь воспоминаний. Поломанная музыкальная шкатулка, скомканное письмо, на котором уже было не различить слов, замок без ключа — всё имело смысл, всё помогало не потеряться, сколько бы Лоуренс не шутил, что тяга к собирательству — предвестник старческого слабоумия.       Мария опустилась рядом, со вздохом наблюдая, как развиваются волосы первого охотника на беспокойном ветру. Тёмно-рыжие с проседью — она, будто приметив это только сейчас, пыталась запомнить Германа, уловить каждую мельчайшую черту его внешности. Герман же помнил Марию далеко не по тому, как она выглядела, хоть и отрицать то, что она была ангельски красива, не мог: он помнил её по тихому, но уверенному голосу, по чувствительности к прикосновениям, по очертаниям тонких рук и едва уловимому запаху волос.       — Я не хочу уходить, — пробормотала Мария, — всё изменится после того, как мы завтрашним утром переступим порог мастерской.       — Брось, — усмехнулся Герман, чувствуя, как их окутывает сгущающаяся тьма, — это всего лишь один день. Послезавтра снова взойдёт солнце, Ярнам проснётся, в Бюргенверте начнутся пары, а мы с тобой будем сидеть перед камином и наслаждаться заслуженным бездельем.       — Правда? — как по-детски наивно спросила Мария, сжимая руку первого охотника. Герман ничего не ответил. Ему было просто нечего сказать — ни лжи, ни правды. Он представлял, и ещё яснее Марии, что с ними будет на сыром холодном побережье.       — Правда, — безлико отозвался первый охотник, — то, что к нам явилась Великая, является добрым знаком.       — Но она мертва, — Мария хотела бы верить, но пытливый ум не давал так просто отпустить ситуацию.       — Смерть для высших сущностей не конечна, — Герман не знал наверняка, но делал сильные заявления. Он не был фанатом горьких истин; куда ценнее было сохранить покой того, кто тебе дорог, чем гнаться за призрачным счастьем для всего мира. Если каждый позаботится о ближнем — чума отступит, безумие утихнет. Лоуренс этого не понимал, не слушая ни Виллема, ни охотников, и, к несчастью для всех, судьба Ярнама была в руках у этого человека. Герман всякий раз поражался, как такого высокого ума человек может вести себя подобно бездумному идиоту.       — Что делать с телом — это не наша забота, а церковников. Мы идём туда в качестве охраны и никакой практической функции не несём. Стало быть — мы не будем ни в чём виноваты.       — Безразличие — тоже преступление, — покачала головой Мария, — к тому же нам нельзя ссориться с церковниками, я нужна пациентам в зале исследований, — Мария ощущала вину за то, что прямо сейчас не приносила больному умирающему Ярнаму никакой пользы. Герман же просто по-человечески тревожился за её рассудок, учитывая то, сколько страшных и бесчеловечных вещей творилось в часовой башне. Он больше всего боялся, что она станет для Марии тюрьмой.       — Если ты не будешь отдыхать — ты не сможешь помогать им так хорошо, как могла бы, — в речах Германа не было практической цели — ему нужно было просто сказать что-то убедительное, чтобы Мария наконец-то отвлеклась от идеи собственной бесполезности. А ведь её труд действительно был бесполезен: даже далекому от науки человеку было ясно, что все эксперименты над больными просто не могли закончиться ничем хорошим, однако Мария искренне считала, что делает доброе дело, по сути, только продлевая страдания несчастных. Герман по себе знал, как хорошо Лоуренс умел заговаривать зубы.       Будь его воля — он был забрал её куда подальше отсюда, ибо ни одно живое создание не заслужило такой жизни. Пусть Герман и не жалел тварей, с которыми сражался, но питал к своей добыче уважение, что говорить о самом близком ему человеке. Они бы сумели найти счастье в мирской жизни, но понимали, что этому уже никогда не суждено случиться. Ярнам засасывал хуже любого болота, сыростью и мраком пробираясь под кожу и там застывая, навсегда приковывая зазевавшегося путника к таким же, как и он, серым холодным камням. Они не могли уйти при всём желании: что-то потустороннее, стоящее выше осознанного понимания мира, держало их в этом проклятом городе.       Зажигались звёзды.       — Не хочу спать, — пробормотала охотница, опуская голову на плечо Германа и обвивая его руками.       — Не спи, — Герман прикрыл глаза, поглаживая девушку по спине, — ты в любом явлении пытаешься найти сопротивление, потому что так привыкла, — Герман, когда волновался, много говорил, точно в страхе не успеть высказать всё, что было у него в душе, — но жизнь устроена намного проще.       — Тогда отчего мы не можем не пойти?       Герман снова промолчал. Старый дурень. Живя на свете вдвое дольше Марии, он растерял последние понятия жизненной логики, так при этом ещё и сам пытался кого-то учить. Мария не была должна Лоуренсу, как это было в случае Германа. Она не прикасалась к страшным тайнам, не причастна была к чудовищным экспериментам — её просто не должно было быть там, где она сейчас находилась. Она имела все моральные права остаться в мастерской, занимаясь своими делами и не думая обо всех ужасах, творящихся снаружи, но доброе храброе сердце влекло охотницу следом за смертью. В какой-то момент первый охотник ощутил, что сжимающие его руки ослабли. Слабо улыбнувшись, он осторожно, боясь разбудить в момент последнего спокойного сна, уложил Марию себе на колени и накрыл пропахшим кровью плащом. Та тут же схватилась за его край, кутаясь в плотную ткань, как в одеяло.       Ему казалось, что в тревожных завываниях ветра в узких улочках Соборного округа он слышал её заливистый смех. Казалось бы, вот она — живая и настоящая Мария, целая и невредимая лежит у него на руках, но первый охотник уже прощался с её светлым образом, прекрасно зная, что сегодня и сейчас они проживают свою последнюю встречу. Не будет больше удовлетворения от каждого шаткого шага в сторону исцеления города, не будет подобия тихого счастья холодными вечерами, не будет больше их самих.       Герман сжал в ладонях холодный мрамор девичьей кисти и поднёс к губам, будто в молитве. Отпустив руку охотницы, он осторожно коснулся пальцами её щеки, проводя вниз и невзначай задевая край тонких губ, которые она зачем-то красила странным синюшным цветом. Смерть ей шла, но не больше, чем жизнь. Грешным делом первый охотник позволил себе мысль о том, что предложи ему высшие силы увековечить её неживой облик — он бы, не раздумывая, согласился. Мёртвым — покой. И Мария это по праву заслужила.