Ты и я

Ты и я.        Дорогой мой хозяин, сегодня, в твой день рождения, я очень хочу сказать тебе — я тебя люблю больше всех на земле, я всегда узнаю твои шаги, а когда слышу твой голос издалека, я прыгаю от радости и кричу как можно громче. Самые мои счастливые моменты — когда мы вместе, ты берешь меня на руки, гладишь мою шерстку и ласково разговариваешь со мной; или когда ты лежишь на диване и смотришь в огромный плоский шумный ящик с картинками на стене, а я брожу рядом с тобой, играю под пледом, прячусь в подушках, ты ищещь меня и смешно, ласково ворчишь, а потом я залезаю на тебя и засыпаю на твоей груди. Ты гладишь меня, и иногда мы спим вместе. Конечно, когда ты кормишь меня отборными продуктами и моими любимыми лакомствами и устраиваешь как можно уютнее мой домик, я тоже радуюсь, но самое большое счастье — когда мы с тобой вдвоем… А ведь так было не всегда. Прежде чем мы встретились, я побывал у нескольких владельцев, но я не считаю их моими хозяевами, я не любил их, боялся, они были чужими для меня. Когда я был еще маленьким, то попал от мамы и братьев в какое-то ужасное место, где было много орущих и галдящих детей. Они, по большей части, были где-то на занятиях, но когда у них начинались перемены — тут было только держись! Чего они только не делали, столпившись перед моей маленькой, гадкой, грязной клеткой — тыкали в меня палками, гоняли из угла в угол, орали мне в уши, стучали по клетке кулаками, кидали мне всякую гадость в качестве еды. Помню, одна очень злая девчонка с розовыми волосами и круглыми багровыми глазами хотела поджечь мою прекрасную белую длинную шерсть, просовывая в клетку палку с горящей ватой. " Будет прикольно! — орала она. — Живой горящей комок! Знаете, как он будет выть! Ха-ха-ха, это будет просто класс!" Я забивался в самый угол, где она не могла меня достать, и сжимался в комочек, мечтая скорее умереть от страха, прежде чем начну гореть. Наверное, я все же умер бы, мое сердце разорвалось бы от ужаса, но все изменилось однажды, когда меня увидел новый директор этого заведения. Он очень жестко отчитал моих мучителей и забрал меня к себе в кабинет. С тех пор меня никто не трогал. Я сидел в новой прозрачной пластиковой клетке, у меня были еда и вода, свет и тепло. Директор лично убирал в клетке, кормил, подстригал мне коготки и расчесывал. Но он никогда со мною не разговаривал, хоть и гладил иногда, но был при этом невеселым. Впрочем, я был рад и этому. Когда начинались каникулы, директор забирал меня к себе домой, там я жил у него в кабинете, моя клетка стояла на рабочем столе, сам директор или его жена кормили и ухаживали за мной, но тоже не разговаривали, даже не придумали мне имя. Мне было вполне хорошо, сытно и спокойно, хоть и немного скучно. Но, к сожалению, и этой жизни настал конец: случилось огромное горе — однажды директор не вышел на работу. Он умер, у него внезапно произошел ночью обширный инфаркт. А меня ждала серьезная неприятность — я попал в семью завхоза. Этот безалаберный горький пьяница принес меня своей внучке — пятилетней рыжей крикливой девочке, толстой и избалованной. Что я только не пережил в ее цепких, крепких ручонках — это и описать невозможно. Клетки у меня не было, я жил на полу, по большей части я пытался прятаться под диванами и шкафами, но рыжая горлопанка выдергивала меня буквально за ноги и за голову изо всех щелей, куда я забивался. Она таскала меня за шерсть, мочила холодной водой в тазу (это называлось — купать), стригла и красила меня, хорошо, что хоть акварельными красками. Еду мне швыряли на пол, воду иногда наливали в блюдечко, а иногда забывали. Причем семейству было наплевать, что я строгий вегетарианец — они пытались кормить меня даже сыром и вареным яйцом. Лежа по ночам среди игрушек девчонки, я тосковал по своему спокойному директору и жалел, что не умер вместе с ним. Однажды со мной случилось несчастье, девчонка меня уронила, я сломал переднюю правую лапку, уполз в угол, под диван, и тихо плакал, девчонка орала, орали и ее родные. Они пытались меня достать щеткой и веником, но у них не получилось. Меня оставили в покое, решив, что я сдох. Утром меня вытянула пылесосом ухоженная, высокомерная бабка девчонки. Брезгливо удивившись, что я жив, она бросила меня в картонную коробку, заклеила скотчем и швырнула в помойный бак во дворе. Там ужасно смердело, было холодно и слышался отвратительный писк крыс. Я понял, что именно они сожрут меня, когда доберутся до коробки, и только мечтал побыстрее умереть. Я приготовился к смерти, дрожа от холода и боли, лежал на боку, вспоминая маму, братиков, моего директора, его жену, их теплые руки… Лапка почти не болела. Перед смертью, говорят, становится легче. Я уже был почти в туманном забытьи, тут раздался какой-то шум, видимо, кто-то выбрасывал мусор. Моя коробка сдвинулась, я пронзительно вскрикнул от резкой боли в потревоженной лапке, и тут же меня вынули из помойки. Я затаился, не зная, что меня ждет. Кто-то резко и быстро оторвал крышку с коробки, увидел меня и, присвистнув, негромко выругался. Это и был мой новый владелец, пожилой, очень мрачный суровый профессор-биолог. Он выбрасывал какие-то ненужные кипы бумаг со стола и нашел меня. Профессор принес меня домой, тщательно осмотрел, осторожно вымыл теплой водой и шампунем, высушил большим мягким полотенцем, обработал все ранки, сложил кости в сломанной лапке, привязал к ней тоненькую щепочку и крепко забинтовал. Потом капнул что-то сладкое мне в рот и уколол в холку. Он уложил меня в большую меховую шапку на полотенце, под теплую красную лампу. Я грелся и не верил, что все это со мной, я все еще жив и, кажется, буду жить и дальше. Профессор посматривал на меня и на светящийся экран плоского ящика у себя на столе, я уже слышал, что его называют ноут. Потом он заказал мне корм, сено, новую пластиковую клетку-дюну и все оборудование для нее. Я получил новый дом и заснул впервые за много месяцев спокойно. Поначалу я жил у профессора очень спокойной сытой жизнью. А потом он стал со мной работать. Как я понимал, он был один из тех, кто разрабатывал витамины. Профессор колол мне их под кожу на холке, это было небольно, и я потом привык, но поначалу кричал от страха. Профессор не обращал на мои вопли никакого внимания. Его сильные властные руки прирожденного экспериментатора надежно держали меня. В общем-то, ничего со мной страшного не происходило. Но иногда после уколов я часами носился кругами, не мог заснуть, иногда весь чесался, а временами у меня слезились глаза и капало из носа. Бывало, я дрожал в ознобе, иногда лежал без сил. Профессор все отмечал, записывал, надиктовывал, колол мне новые препараты. Конечно, мне было тревожно, что ждет меня дальше, какой будет следующая реакция моего организма на новый компонент. Но однажды ночью во время страшной грозы профессор умер. Я и не понял этого сначала, просто ждал, когда он придет кормить меня и поить. А его все не было и не было. Потом пришли родственники и соседи профессора, из их разговора я и понял, что и этого моего владельца не стало… Перед этим профессор был на банкете и, видимо, хорошо принял на грудь горячительного, к которому относился весьма одобрительно. Сын профессора, уже немолодой, хмурый тип разговаривал с соседями именно обо мне: — Вот что делать с морской свинкой? Зверь-то какой породистый, красивый, ведь настоящий перуанец, красавец белый. Ума не приложу. Взял бы себе — так я же астматик. Отдавать в институт? Заморят его там, — сетовал он, глядя на меня в дюне. Соседи разводили руками. У кого-то были свои кошки и собаки, другие просто не любили животных, у некотрых тоже были болезни. Никому я был не нужен. — Давайте я его возьму. У меня, правда, никогда не было таких, но я постараюсь за ним ухаживать как надо, — услышал я еще один голос, молодой мужской низкий голос. Не знаю почему, но я сильно заволновался. Я даже встал на задние лапки, опираясь на стенку дюны. Ведь говорят, что мы, животные, все чувствуем заранее, и я тоже понял, что сейчас в моей судьбе будут самые важные перемены. И вот передо мной появился ты — самый прекрасный человек на свете, мой дорогой, мой любимый, единственный в мире хозяин! — Ох, Кирилл, спасибо тебе огромное, ты меня так выручаешь! Да за ними легко ухаживать, я тебе все расскажу, и оборудование все забирай, — обрадовался сын профессора. Ты подошел ко мне ближе, внимательно глядя на меня, а я смотрел на тебя. — А его на руки можно взять? Он не испугается? — тихо спросил ты. — Можно, он спокойный, — махнул рукой сын профессора и открыл крышку дюны. Хозяин, я всю жизнь буду помнить, как ты впервые осторожно взял меня на руки и погладил за ушком, это навсегда останется со мной. — Здравствуй, малыш… — тихо сказал ты мне. — Будем дружить? Не бойся меня, маленький… Я тебя не обижу… Все будет хорошо. И я сразу успокоился и понял, что теперь буду в безопасности и никто никогда меня не обидит. Ты сразу дал мне имя, и я стал Сноуи, я был так рад! У меня было теперь имя и такое красивое! Как оно мне нравится! Потом ты купил мне другую клетку, большую и удобную, лежанки, гамаки и домики в нее, лучший корм и сено, а затем мы пошли к врачу, тебя волновала болячка на моей лапке. Врач определил по моим коготкам, что мне примерно два года и спросил у тебя, когда у меня день рождения. А ты ответил, что не знаешь, поскольку взял себе животное умершего соседа. Тогда врач сказал, что пусть тогда мой день рождения будет сегодня, двадцать первого августа, и долго возился с моей больной лапкой, а потом объяснял нам, как ее продолжать лечить. Мы пришли домой, и ты сказал: — Ну раз день рождения, будем отмечать. Будь здоров, малыш, я так рад, что ты со мной! Теперь мне есть для кого возвращаться домой, ты меня ждешь. Я тебя сразу полюбил, тебя невозможно не любить, ты просто чудо! Вот только лапка у нас болит, ну ничего, мы ее вылечим. В тот день я столько съел вкусняшек — огурцов, сельдерея, фенхеля, яблок, сладкого перца, арбуза и дыни, что потом на них и смотреть не мог почти два дня. Сколько мы с тобой преодолели! Ты лечил мою лапку, промывал, накладывал мазь, забинтовывал каждый день, пока мы не победили болезнь; потом однажды ты болел сам, лежал с температурой. Я очень волновался за тебя, кричал и кричал, пока ты не взял меня на руки и не начал гладить, успокаивая. Я сразу прижался к твоей груди и не хотел отпускать тебя, мы тогда заснули вместе впервые. И тебе стало легче, ты быстрее выздоровел и говорил мне потом спасибо. Хозяин, ты мой самый дорогой, самый любимый человек на земле. Я чувствую все оттенки твоего настроения, знаю, когда ты заболеваешь, когда расстроен и когда счастлив. Но как бы тебе ни было плохо или хорошо, ты никогда не забываешь обо мне, ты всегда со мной, самый заботливый, добрый и ласковый. Иногда ты грустишь, что я быстро постарею, и просишь меня не покидать тебя. Конечно, я буду с тобой, сколько смогу, я очень постараюсь жить как можно дольше. Но, к сожалению, я все равно уйду когда-нибудь, наш век короткий, ничего не поделаешь. Не печалься обо мне, дорогой хозяин. Возьми такого же, как я. Он тоже нуждается в твоей любви и заботе. Или даже двоих. Они полюбят тебя так же, как я тебя люблю. Я хочу, чтобы ты не горевал. А я буду ждать тебя за чертой. Когда ты уйдешь из этого мира совсем стареньким слабым старичком в окружении детей, внуков и правнуков, ты придешь в иной мир таким же молодым и сильным, каким был, когда мы с тобой познакомились. И я встречу тебя в той счастливой радужной стране, среди изумрудных лугов, синих небес и розовых облаков, я прыгну к тебе на руки, и мы больше никогда не расстанемся… Потому что настоящая любовь бессмертна. А у нас она именно такая.