Нет

Он подносит к губам бокал, подвисает на пару мгновений и опускает руку, так и не сделав ни единого глотка. Хватит. Предел на сегодня определённо достигнут — впервые он понимает это, да ещё и с такой кристальной ясностью, что даже жутко становится. Ведь всего один шаг отделяет его от того, чтобы подобно оборотню обрасти шерстью и забыть обо всём. Забыть о правилах. Забыть о запретах. Забыть о границах. Забыть о том, что нельзя. И рад бы забыть. Но забывать нельзя. По спине пробегает неприятный холодок, а взгляд сам собой устремляется поверх стеклянной кромки на противоположный край стола. Если бы взглядом можно было обжечь, то на смуглой щеке напротив точно отпечатались бы жгучие алые полосы. ~ Чонгук не помнит, когда ещё было так. Когда в нём так кипел адреналин, а бурлящие гормоны так били в голову. Ни одна тренировка, на которой он молотил грушу или стоял в спарринге. Ни одна драка за школой в давно прошедшие годы беспокойного отрочества. Ни один перфоманс на стадионе в окружении тысяч, десятков тысяч алчущих глаз, ловящих каждое движение, каждое па... Ничто из этого не сравнится с этим. "Пусти, дурак пьяный! Тебе проспаться надо, что ты... Что ты делаешь, Чонгук?!" Запах его тела, горячая бархатная кожа щеки, вырывающиеся, какие-то внезапно очень тонкие запястья и скулёж — такой жалкий, такой беспомощный... Чонгук слышит этот удушливый запах страха и безысходности, забивающий все остальные, отравляющий воздух вокруг. Он не хочет так. Он хочет нежности. Согласия. Ответной страсти. Но этого хочет другой Чонгук — тот, который бьётся о стенки черепа на задворках сознания. Он не может вырваться наружу, пока алкогольный джинн управляет всем телом и заволакивает глаза красной пеленой душной похоти. Чон прижимается, притискивает к стенке плотно-плотно — ни охнуть, ни вздохнуть, — и втягивает носом этот аромат. Аромат любимого тела непередаваем, его никак не опишешь через понятные обывателю знакомые эпитеты. Макнэ собирает его губами, присасываясь, наверное, слишком сильно, — неясно-багровые следы потом всё же остались. Но он же не со зла. Какое жалкое и ничтожное оправдание. Чонгук хотел сделать всё хорошо. Ведь всё так прекрасно сложилось: тишина, интимная ночная темнота, лёгкое (ну или не совсем) опьянение, такая запредельная близость... И те сообщения в зашифрованном чате, уведомления которого были отключены из соображений секретности. *** Неделю назад. ТТ: Хочешь поиграть? Всего два слова — а руки уже мелко подрагивают, и телефон выскальзывает из мгновенно вспотевших ладоней. Трясущиеся пальцы не попадают в нужные кнопки, и Чонгук шипит и цыкает, раз за разом исправляя всего одно короткое слово:

Gull:

Хочу.

Чон сглатывает и нервно заправляет мешающие волосы за ухо. ТТ: печатает... печатает... Хороший мальчик. Сними футболку, крольчонок. Она тебе не понадобится. Ни секунды размышлений. Тугой ворот ерошит чуть влажные волосы. Чон даже не успевает сбросить её с руки и тут же шустро тапает ответ:

Gull:

Теперь ты.

Всего секунд десять на ожидание, и ответ: ТТ: Хочешь взглянуть? И тут же, не дожидаясь согласия, одна за другой подгружаются две фотки. Обе полутёмные, слегка засвеченные синим светодиодным светильником с правого края. На одной — низ лица, приоткрытые влажные губы, изящная шея и выступающие ключицы, выгодно подчёркнутые светотенью. На другой — крепкая широкая грудь, якобы стыдливо прикрытая большой ладонью с длинными пальцами. Чонгук ведёт большим пальцем по экрану телефона. До одури, до ноющей боли в зубах хотелось прикоснуться к этой коже, именно к ней, а не к чёртовому сенсорному экрану. Он прикасался к ней раньше, но это было совсем не то. Ни в касаниях для фансервиса, ни в обычных дружеских не было того желания, той сладости, что собиралась на корне языка прямо сейчас и что вызывала такое обильное слюноотделение. А чтобы она возникла, стоило всего один раз услышать: "Нет". Чёткое, резкое, крепкое, конкретное "нет". Оно обожгло пощёчиной, когда кончики пальцев были готовы вот-вот почувствовать тепло изнеженной, сокрытой от посторонних взглядов кожи живота. — Тэхён-и, пожалуйста... — Убери руки. — Но ты же... — Нет. И Чонгуку оставалось только это — сидеть в темноте комнаты, отгородившись от мира незримым щитом, и читать: ТТ: Я кладу руки на твои плечи и веду ими вниз, к самым пальцам. Ты пытаешься меня поцеловать, но я не даю тебе этого сделать. Вместо этого я сам касаюсь губами твоей шеи, в том самом месте, где так туго и часто бьётся твой пульс. Детка, ты так волнуешься. Чонгук не замечает, как раскусывает собственные губы до крови. Он действительно волнуется так, будто это происходит наяву. Он на миг закрывает глаза и касается пальцами упомянутого нежного местечка под подбородком. Артерия упруго толкается в подушечки. Чон снова кусает губу. ТТ: Мне нравится то, как ты задыхаешься от моих прикосновений. Сволочь. Так паскудно с чувствами Чонгука не игрался ещё никто. Перед глазами плывёт, мозги плавятся и превращаются в жидкий кисель. ТТ: Я веду языком по твоей груди. Ты такой большой мальчик, Гук-и. Мне нравится, что такой большой и сильный мальчик так дрожит под моими руками. Ты мог бы задушить меня одной рукой, но вместо этого ты зарываешься мне в волосы и гладишь. Ласкаешь. Чон поджимает пальцы на ногах от внезапно прошившего его электрического разряда. Как же он умеет писать словесные картины — макнэ на автомате чуть шевелит рукой в воздухе и сжимает её в кулак, будто в нём собираются густые ухоженные кудри хёна. ТТ: Ты гладишь мои волосы и легонько толкаешь вниз. Тебе уже хочется, чтобы я коснулся тебя /там/. Тебе же хочется, крольчонок? Чонгук со стоном сжимает свой пах через штаны. На глаза наворачиваются слёзы. Да ну почему?.. Откуда, откуда он знает его так хорошо? Неужели Чон настолько прозрачен? Или предсказуем? Что бы это ни было, от осознания того, что все твои карты без твоего ведома выложили на стол, хочется выть волком.

Gull:

Да.

Чонгук облизывает пересохшие губы и ёрзает, стягивая мешающие штаны до колен. Телефон снова вибрирует. Макнэ подхватывает его и не сдерживает голодного скулежа. Фото. Такое же полутёмное, как и предыдущие. На нём — оголённое бедро, косые мышцы живота, проступившие от того, что талия слегка перекручена, выпирающая тазовая косточка. Пах хулигански прикрыт простынкой — совсем неплотно, всего одно неосторожное движение и... Под фото — фраза: ТТ: Что "да"? Расскажи мне, чего ты хочешь, мой большой сильный мальчик. Сука. Нельзя же так. Это абсолютно... Абсолютно ненормально... Чонгук вцепляется в свой член и сжимает его под головкой. И, словно мало было его мучений, вдогонку прилетает ещё одно фото. Белые простыни. Темнота. На простынях — снятое в профиль изящное тело от плеч до самых ступней. Изгибы. Формы. Абсолютно обнажённые. Никакой пошлости. Только грёбаная, неземная, полностью срывающая все стоп-краны эротика на грани фола. Чонгуку хочется реветь. Шумно выпуская воздух сквозь ноздри, он, пытаясь проморгаться от заволакивающей его глаза пелены, печатает:

Gull:

Я хочу, чтобы ты приласкал меня своим ртом.

Я хочу достать своим членом тебе до горла.

Я хочу, чтобы ты глотал мою сперму, глядя мне прямо в глаза.

Я хочу, чтобы ты задыхался так же, как задыхаюсь сейчас я.

Чонгук обессиленно опускает руку с телефоном, а другой яростно и до боли жёстко дрочит себе. Он так сильно намок, а из уретры уже выплёскиваются новые порции предсемени. Чонгук откидывает голову на край кровати и жарко дышит через распахнутый рот. Коленки неумолимо дрожат, ноги разъезжаются, а воздух в комнате густой и раскалённый, он выжигает глаза и лёгкие. Зачем? К чему этот ебучий спектакль погорелого театра? Чон ведь сам сделал первый шаг — шаг к тому, чтобы претворить их общие мокрые фантазии в жизнь. Почему они не могут прямо сейчас насладиться друг другом сполна, без раздражающего барьера в виде телефона? Хён боится чего-то? Того, что узнают другие? Своих чувств? Боли? Чонгук не знает. Никто, блядь, не знает, ведь каждая попытка хотя бы поговорить на эту тему пресекалась резким "нет". В этом зашифрованном чате Чонгуку открыты все дороги, доступны все фантазии. А на пути к их осуществлению в реальном мире — бетонный забор и табличка с черепом и скрещёнными костями. Потому-то Чон сейчас и задыхается, беспорядочно гладит своё тело и задушенно выстанывает через закушенные пальцы. Вибрация. Входящий звонок. Естественно — он. Чонгук смахивает трубку и прикладывает телефон к уху. — Чонгук-а-а-а-а-а... К взмокшей коже шеи будто приложили оголённый провод. Сладкая судорога волной прокатилась по всему телу и заколола иголочками кончики пальцев. — Я так хочу тебя в себе, детка. Бархатистый низкий стон срывается в рык. — Ты бы вошёл в меня, Чонгук-а? Ты бы взял меня сзади, крольчонок? По щеке скатывается солёная капля. Пот или слеза — Чон не знает. Ему не до того. — Я бы засадил тебе по самые яйца, Тэхён-и... — шепчет он, — Я бы вставил тебе свой член без презерватива... — Чонгук-а, аха-а-а-а... Под закрытыми веками Чонгук видит картину, которую ему рисует его разнузданное воображение: выгибающийся на белоснежных простынях Тэхён, раскрасневшийся, с распухшими и зацелованными им, Чонгуком, губами, а Чон засовывает пальцы ему в рот, и хён вылизывает их своим болтливым бесстыдным языком. Его тёмные кудри разметались по подушке, а взгляд такой сумасшедший, такой распалённый, такой... — Я бы трахал тебя до тех пор, пока ты не забыл бы своё имя... — Малыш, ты... — Я тебе не малыш. Я бы поцеловал тебя в твой похабный рот, который до этого трахал своим членом. Ты такой вкусный с моей смазкой на губах, ты знаешь об этом? Тэхён исступлённо стонет в трубку. Внутренности Чона делают сальто. — Я бы позволил тебе кончить мне в рот, и тогда бы этот поцелуй стал ещё вкуснее, крольчонок... — Тэхён-а-а-а-а... — Чонгука-а-а-а-а... Чону становится так восхитительно плевать на то, что его могут услышать. Сейчас вокруг него не было ничего — лишь эти стоны прямо в ухо и собственный пульсирующий член в руке. Макнэ рисует картинку того, как Тэхён в своей комнате, растянувшись на кровати, такой голый и беззащитный под пеленой ночного мрака, с телефоном на подушке рядом толкает в себя скользкие смазанные пальцы, и натурально сходит с ума. Чонгук хрипит и воет, толкаясь в кулак и изливаясь себе в ладонь. На некоторое время даже спирает дыхание, и Чон жадно хватает губами воздух. Оргазм захлёстывается удавкой на шее. Волна откатывается, шурша промытым прибрежным песком. Выдохи вырываются из груди с хрипами. Цветные пятна наконец-то останавливают своё вращение. Несколько секунд гулкого молчания в трубке, а потом голос — отвратительно бодрый и деловитый: — Ты кончил? Чонгук слегка шевелит пальцами, измазанными в собственной сперме. Сейчас от жаркого возбуждения остались лишь опустошение и усталость. — Да. На том конце самодовольно хмыкают. — Было приятно поболтать. Спокойной ночи.

Вызов завершён.

Чонгук блокирует телефон и отбрасывает в сторону. Наверное, ему полагалось бы чувствовать себя использованным и покинутым, но он думает лишь о том, что это баловство надо заканчивать. Он хочет больше. *** — Пусти, дурак пьяный! Тебе проспаться надо, что ты... Что ты делаешь, Чонгук?! А Чонгук сейчас и не владеет собственным делом. Одной его рукой заправляет похоть, другой — бессильная злоба. Сколько безумно долгих недель, нет, даже месяцев этот сучёныш издевался над ним. Фото, на которых застыли эротичные изгибы. Видео, где Тэхён, шипя и поскуливая, имел сам себя пальцами. Аудиозаписи, в которых он называл Чона крольчонком и просил быть с ним пожёстче. И, наконец, эти звонки глубоко за полночь, когда они оба сходили с ума, но в разных концах общежития. Чонгук прижимается к хёну всем телом. Да, у него стоит. А от запаха и запредельной близости Тэхёна яйца выкручивает до боли. Когда так близко, вот сейчас-сейчас... Но желанную морковку раз за разом выдёргивают прямо из-под носа — хён сначала отбивался, а теперь, почти обездвиженный, накрепко зажатый между стеной и большим пьяным телом, он мог лишь щипаться и ругаться. До тех пор, пока сам Чон не схватил его за мошонку прямо через мягкие домашние штаны. Тэхён распахнул рот. Его глаза полезли на лоб. — Куда ты лезешь, блядь? Убери свои грабли! Чонгук теснее притискивает его к стене плечом и хватает другой рукой за шею. Широко раздувая ноздри, он зло таращится прямо в глаза Тэхёна, влажные и до смерти перепуганные. Чон втискивает между ног хёна колено и яростно шипит: — Ты игрался со мной. Весело тебе было, да? Игрался и убирал в коробку, когда надоедало. Упивался собственным совершенством каждый раз, как заставлял меня кончать с твоим именем на губах. Так вот, что я тебе скажу... Чон пригибается к самому уху хёна и шепчет: — Людей нельзя убирать в коробку. Пальца руки Чонгука, сжимающего шею Тэ, внезапно касается тёплая капля. Чон чуть отстраняется и видит, что хён плачет. Видимо, он действительно серьёзно напуган. Чонгук вываливает язык и широко и медленно ведёт им по щеке Тэхёна, собирая соль. — Чонгук-и-и-и... Пусти меня, пожалуйста... — лепечет Ким, — Ты меня сейчас задушишь... Руки Тэхёна комкают футболку Чонгука, ногти царапают оголившуюся кожу на груди. — Чонгук-и... Мне больно... Пусти... Чонгук целует дрожащие губы — коротко, но смачно. — Пущу. Обязательно пущу. Как только ты отдашь мне то, что так долго обещал. — Ч-что... Чон отстраняется и рывком переворачивает Тэхёна лицом от себя, крепко припечатывая к стене. Игнорируя стон и испуганные всхлипы, макнэ лезет под рубашку хёна и параллельно сдирает с него штаны. Мягкая и неплотная резинка совсем не сопротивляется его натиску. — Гук-и, не надо... Тэхён сжимает дрожащие коленки, но донсэн бьёт его по лодыжке, заставляя расставить ноги шире. — Чонгук, отпусти меня! Помогите! Чон зажимает захлёбывающийся рот одной рукой, другой сгребает хёна за член. Он отчаянно, мокро целует загривок и шею, лижет, кусает, трётся пахом о задницу Тэхёна и переминает в пальцах его мошонку. У Чонгука стоит твёрдо и больно. У Тэхёна — никакой реакции. Абсолютная мягкость. Потому что ему страшно. Потому что он понял, что игры кончились. Чонгуку кажется, что он должен чувствовать какое-никакое удовлетворение. Он же загнал в клетку птицу, что дразнилась и порхала у самого носа. Теперь она не такая смелая и дерзкая. Она трясётся и просит пощады. А Чонгуку хотелось совсем не этого. И от того было так горько и безнадёжно. Спереди на штанах уже проступило мокрое пятно от естественной смазки. Чон отпустил член Тэхёна, так и не откликнувшийся на его манипуляции, и схватился за свой. Пульс колотился где-то в висках, а из груди рвался придушенный рык. Нет, нельзя. Он не сможет трахнуть Тэхёна. Но и отпустить не может. Он, кажется, вот-вот взорвётся. Чонгук дёргает бёдра Тэхёна на себя, прижимается к его голой заднице тесно-тесно, задрав подол рубашки как можно выше, и трётся, не пытаясь проникнуть внутрь. Хоть какой-то контакт, хоть какие-то движения, хоть какая-то разрядка... Ему это нужно, ему сейчас это так нужно... Иначе он просто свихнётся. Насовсем и окончательно. Тэхён хнычет и всхлипывает, но больше не кричит, даже когда Чон отнимает руку от его рта, чтобы ухватиться за тазовые косточки. Макнэ дышит ему прямо в ухо, тяжело и горячо, как загнанный пёс, постанывает и закатывает глаза от горького удовольствия, короткими разрядами покалывающего внизу живота. Он пачкает смазкой себя, Тэхёна, его рубашку и всякую надежду на нормальные отношения в будущем. Головка пульсирует туго и сильно, раз за разом проезжаясь по разгорячённой взмокшей коже. Чонгук перехватывает хёна поперёк живота, не давая отстраниться ни на миллиметр. Вены, огибающие закаменевший ствол, готовы взорваться от прилившей крови. О, где же вся та дерзость, застывшая в полутёмных интимных фото в секретном чате? Где та манящая, пленительная распущенность хёна, умолявшая об удовольствии в тех полуночных звонках? Где та страсть, что так многократно обещалась Чону в коротких печатных строчках? — Тэхён-а... — хрипит Чонгук в раскрасневшееся ухо, — Я ведь люблю тебя, Тэхён-а-а-а... Чонгук кончает под аккомпанемент особенно громкого всхлипа. Он трясётся всем телом и по инерции толкается ещё пару-тройку раз, желая продлить этот неумолимо ускользающий миг высшего наслаждения. Продлить его прежде, чем жестокая реальность схватит его за хвост и шваркнет со всей силы о твёрдый пол комнаты, в которой он чуть не изнасиловал любимого хёна, который уже рыдает в полный голос, царапая ослабевшими от страха пальцами крашеную стену. Чонгуку хочется, чтобы Тэхён врезал ему от всей души. Чтобы зазвенело в голове, а мир перевернулся с ног на голову. И потому отпускает хёна и делает шаг назад. Но Тэхён даже не думает его бить. Он вздрагивает острыми плечами, а его лопатки топорщат рубашку на спине. Ким обхватывает себя руками, обнимает, стараясь унять пережитый ужас. Чонгук не помнит, когда ещё было так. Когда чувствуешь себя самым большим чудовищем на планете. *** Если бы взглядом можно было обжечь, то на смуглой щеке напротив точно отпечатались бы жгучие алые полосы. Но хён лишь равнодушно делает глоток вина и отвечает на реплику Намджуна, сидящего напротив. Улыбается. Расслабленно и беззаботно. Но Чон не обманывается. Он прекрасно понимает, что Тэхён видит его боковым зрением. И игнорирует. В какой-то момент они остаются совсем одни. За стенкой слышны переговоры хёнов, а между ними здесь — густая удушливая тишина. Тэхён уютно устроился в кресле, подобрав под себя свои длинные ноги. Они сидят на разных концах стола. Теперь они всегда сидят на расстоянии как минимум двух вытянутых рук друг от друга. И это ещё прогресс. Долгое время Тэхён вообще не мог находиться с ним в одной комнате наедине. А сейчас он потягивает вино и кутается плотнее в безразмерную тёплую хламиду. — Ты когда-нибудь сможешь простить меня? Эти слова давно жгли горло Чонгуку. Только вытолкнуть их из себя оказалось ещё больнее. Как выяснилось. Тэхён вертит в руке опустевший бокал, наблюдая, как по кромке хрусталя пробегает острый золотистый блик. Настенные часы в повисшем ожидании тикают так громко, будто кто-то лупит молотком по струнам рояля. Тэхён поворачивает голову в направлении донсэна. В почерневших влажных глазах плескается горечь. — Нет. И Чонгуку неожиданно легче. Теперь он хотя бы знает ответ.