Обуза/Burden

      Если бы она не забыла принять снотворное, то скорее всего, не проснулась бы из-за этого звука. Низкий, еле уловимый, мужской стон. Тот звук, который издают при сильной боли. Сердце Гермионы выпрыгивает из грудной клетки, и она поднимает руку, чтобы провести по волосам Драко —разбудить его. Но находит только пустоту. Часы на прикроватной тумбочке показывают 2:04. Гермиона нахмурилась.       «Где Драко?»       У них было много работы предыдущим днём. Драко оканчивал курсы для работы Невыразимцем в Министерстве на следующей неделе. Поэтому ему нужно было закрыть последние маленькие вопросы. Его воодушевленное состояние позволило ей почувствовать облегчение: Драко редко можно увидеть радостным после смерти матери.       Кожа Гермионы покрывается мурашками от холода, как только она откидывает одеяло и ставит ноги на пол — настоящий лёд. В этот раз звук другой — выше. Она замирает.       «Это было…»       Звук доносится из другой комнаты, возможно, кухни. Он изменился. Теперь это напоминает шлепки кожи о кожу.       — Драко? — Гермиона шепчет, её голос низкий и дрожит, в то время как мозг пытается понять, что она слышит.       Это стоны. Стоны наслаждения.       Она входит в ступор. Нет, нет, этого не может быть. Грейнджер только что проснулась, посреди ночи, и её мозг немного затуманен после тяжелого дня. Кроме того, ни для кого не было секретом, что ей надо пить лекарства, чтобы заснуть. Мозг просто измучен и играет с ней злую шутку.       Но глаза наполняются слезами, в ушах звенит, и её сердце болит, и болит, и болит.       «Господи, нет. Пусть я ошибаюсь», — думает она, - «Пусть Драко всё ещё будет моим».       Гермиона открывает дверь так тихо, как только может, наконец, радуясь темноте, которую Драко оставляет во всём доме.       «Я не могу спать, если есть какой-нибудь источник света, любовь моя», — сказал он ей, когда она впервые осталась в его квартире; тогда они ещё были парнем и девушкой, а не мужем и женой.       Гермиона всегда ненавидела абсолютную темноту, которая наполняла дом ночью, но привыкла к ней, потому что если Драко обнимал её во сне, она знала, что в безопасности в его руках. Сейчас всё также темно. Но в этот раз всё чувствуется неправильно и Гермиона не улавливает почему. Через секунду становится понятнее.       — Мммм….Ах….Драко, — женские стоны становятся более приглушенными, когда Гермиона бесшумно заходит на кухню. Те стоны, которые Гермиона никогда не издавала, потому что никогда не получала удовольствия от секса.       Потому что Драко сказал, что подождет до тех пор, когда она будет готова.       Когда Грейнджер приходит, на кухне виднеются два силуэта. Изящное тело сидит на кухонном столе, на том месте, где Гермиона завтракает, обедает и ужинает каждый божий день. Это, без сомнений, женщина, ее руки обвивают шею мужчины, стоящего перед ней, между ее раздвинутых ног; вколачивающегося в нее, в то время как его руке не удается заглушать её стоны.       Она знает эту руку. У неё длинные, бледные пальцы, которые любят зарываться в кудряшки её волос, когда она не обращает внимания, или гладить её по щеке и стирать слёзы, когда она чрезмерно напряжена, или брать её за подбородок, поднимая её голову вверх, чтобы оставить мягкий поцелуй на её губах. Поцелуй полный любви.       Или это то, как думала Гермиона.       Нет никакой нежности ни в том, как Драко впивается пальцами в бедра женщины и вонзает свои бедра сильнее, ни в том, как его рука оставляет отметины на её лице от интенсивности его хватки. Это дикий, безумный трах на столе. На столе Гермионы. На столе, за которым они ели, когда Гермиона впервые сказала, что любит его, и он почти заплакал от счастья.       То, что Гермиона чувствует сейчас — противоположно любому понятию счастья.       Она застыла на месте, просто наблюдая распахнутыми глазами. Она могла простоять там всю ночь, и они бы не заметили её. Драко всегда замечал её присутствие, даже если она была маленькой точкой в заполненной комнате.       — Дерьмо, — его стон низкий и сбивчивый. Гермиона никогда до этого не слышала, как он стонет от удовольствия.       — Ах, Драко, чёрт… Быстрее, — хнычет женщина.       Драко говорил ей, что подождет. Много раз. Каждый раз, когда он начинал что-то, она останавливала его, говоря как некомфортна ей мысль о занятии сексом. Он обнадеживающе улыбался, чмокал её в губы и говорил, что все в порядке.       — Я сейчас кончу, Драко….Я…Я сейчас кончу!       Гермиона никогда не думала, что это может быть ложью. Ей нравится думать, что с ней все честны. Поэтому она не ожидала такого предательства.       Определенно не от Драко.       Кажется, её вырвет.       Она не может нормально видеть из-за пелены в глазах, слёз, которые тихо катятся по её лицу.       Не может ничего слышать, кроме стонов её мужа, любви всей её жизни, которые предназначены женщине, которая не является Гермионой. Которая никогда не будет Гермионой.       Проходит целая вечность, каждая секунда безжалостно бьет по её сердцу. Она не может вынести вид картины, открывшейся ей, но не в силах отвести взгляд. Она не знает боли сильнее, чем эта. Не сравнится даже Круциатус, когда ощущаешь огонь, ревущий под кожей. В этот раз вся грудная клетка пылает.       Нет никакого пути обратно.       Это конец.       Первый всхлип, который вырвался из неё, тише, чем она ожидала. Почти вздох. Никто бы не услышал.       Но есть одна вещь, которую Гермиона запомнила за два года брака: Драко не никто.       Поэтому он слышит её.       Его ритм сбивается, лицо медленно поворачивается к ней. Глаза открыты так широко, вот-вот выпадут, серая радужка становится такой же бледной, как и его кожа, и на секунду Гермионе кажется, что она сейчас засмеётся. Женщина издаёт удивлённый возглас и прикрывает грудь руками, ища вокруг свою одежду. Но Гермионе нет до неё дела.       Её глаза приклеены к его. Прямо как впервые когда она увидела его в Министерстве после войны, 4 года назад. Тогда узел в её животе был от нервозности, сейчас же он совершенно по другой причине.       — Гермиона…- он выдыхает, но не заканчивает предложение. Он поражён увидеть её тут.       Женщина заканчивает одеваться и проходит мимо Гермионы. Она даже не смотрит на её лицо.       Драко до сих пор не может найти слов, впервые в его жизни. Ему раньше всегда удавалось заговорить с ней. Он выглядит так, как будто сейчас заплачет, и сама идея этого заставляет кулаки сжаться, узел в её животе скручивается еще сильнее от ярости.       — Почему, — выплюнула слово ему в лицо, внезапно слишком разозлившись, чтобы думать о своём разбитом сердце.       Она вытирает слезы трясущимися руками, делая шаг к замеревшему Драко. Он был до сих пор голый, пот покрывал его тело, и все еще смотрел на нее теми глазами. Он- он-       Это отвратительно.       — Я спросила тебя почему, — она идет в его направлении.       — Я…– он поднимает руку, очерчивая пространство вокруг него.       На секунду Гермионе кажется, что она его ударит. Вместо этого она разражается всхлипами.       Он просто смотрит на нее.       — Почему? — она спрашивает опять, в этот раз не злые всхлипы, а надломленная мольба.       Он открывает рот — видимо, пытается собраться с мыслью что сказать.       — Я собирался сказать тебе, — она чувствует, как бледнеет.       — Это происходило больше, чем один раз.       Это не вопрос, но он не отвечает. Она бы потеряла рассудок и ударила бы его, кулак уже был близко к его рту, если бы не его следующие слова.       — Тебя никогда не бывает дома, — он говорит, и это не звучит как взаимное обвинение. Он кажется уставшим.       — У меня есть работа, Драко. Как только я заканчиваю — сразу иду к каминам домой, — она усмехается, — я отказалась от возможности жить с родителями и попытаться улучшить то, что осталось от наших взаимоотношений, чтобы жить здесь с тобой. И это никогда не было проблемой для меня, потому что я люблю тебя! — она кричит в конце, но ей плевать.       Как они исправят это как они исправят это как они исправят это как –       — Этого недостаточно! — он неожиданно срывается на крик, сдергивая его маггловские джинсы со стула и начиная надевать их. — Ты не понимаешь этого, Гермиона? Я годами пытался получить работу, но никто не хочет нанимать бывшего Пожирателя Смерти. Если я не слоняюсь без дела сам по себе, пока тебя нет, то я где-то тусуюсь с друзьями. Это единственная вещь, которую я могу сделать, пока ты не возвращаешься домой так блядски поздно ночью, — он заканчивает застегивать джинсы и указывает пальцем на неё. — Моя мать мертва, мой отец в Азкабане — тоже недалёк от той же участи. У всех моих друзей насыщенная жизнь, кроме меня. Мне скучно. Мне блядски скучно, Гермиона. Единственной причиной идти дальше была ты, но потом ты нашла эту отвратительную работу, и я остался один!       Удар сердца.       — Единственной причиной была я?       — Я — что?       — Ты сказал, что я была единственной причиной идти дальше, — слёзы продолжают катиться, — ты имеешь в виду, что больше нет?       Он пристально смотрит на неё. Это напоминает ей его привычку вглядываться, прежде чем выплюнуть оскорбление, когда они были ещё в Хогвартсе.       Драко облизывает губы. Сглатывает один раз, затем другой.       — Да. Это то, что я хотел сказать.       Гермиона вздрагивает. Её голова кружится. Её желудок переворачивается, но она не может перестать повторять его слова в голове. Да, да, да.       — Ты больше не влюблён в меня, — слова на вкус как прах и её голос звучит как наждачная бумага. Рот тоже напоминает её.       Выражение лица Драко смягчается одновременно с тем, как он подходит к ней. Одна его рука поднята, и на момент ей кажется, что он собирается погладить её щеку, как и всегда, когда она плакала.       Она всхлипывает ещё сильнее из-за воспоминаний.       — Ты знаешь меня, нового меня, четыре года, и ты до сих пор не доверяешь мне.       — Ты единственный человек, которому я доверяю безоговорочно, Драко, — её голос дрожит, — я…я думала, ты знаешь это.       Он качает головой. И когда он наклоняется к ней, Гермиона чувствует его запах. От него несло сексом. Она закусила губу до крови и отошла от него.       — Я хотел большего, Гермиона, — шепчет он, — ты не очень ласкова и ты не разрешала мне заняться с тобой сексом. Я не хотел давить на тебя, но каким-то образом эти отношения стали однобокими. И я… — в этот раз он берёт её лицо в руки, большими пальцами убирая слёзы, и смотрит на неё. И на миг он Драко, Драко, её Драко.       Но просто нет. Больше нет.       — Моя любовь к тебе исчезла, Гермиона.       »…исчезла…»       »…я хотел большего, Гермиона…»       Теперь её недостаточно для него.       Она хочет сказать, что будет справляться лучше. Хочет сказать, что уйдет с работы и будет проводить своё время тут, и будет заниматься с ним сексом, и любить его, любить его, любить его, как она делала всё это время.       Но он больше не хочет её. И даже несмотря на то, что Гермиона всегда борется за то, чего хочет, она знает, когда проиграла. Знает, что потеряла Драко месяцы назад.       Просто она не хотела признаваться себе в этом. Она хотела, чтобы он тоже любил её, даже когда их жизни были неразберихой, и было очевидно, что их любовь не протянет долго.       Она глубоко вдыхает. Выдыхает.       — Тогда, я уйду.       Всё в ней болит. Её внутренняя гриффиндорка говорит ей бороться за него. Но её разум говорит отпустить. Ей слишком больно. И он больше не любит её.       Он помогает упаковать её вещи в тишине, она же не может перестать плакать. Пожитки выглядят такими крохотными в коробках. Прямо как её сердце.       Пока они заканчивают, Гермиона не может не вспоминать. У них так много воспоминаний. Она хочет и отпустить, и оставить одновременно.       Он хороший человек. Он хороший — был хорошим — для неё. Она помнит, как впервые встретила его, на первом курсе Хогвартса; маленькое лицо с заостренными чертами, и белые волосы, зализанные назад.       «Отвали, грязнокровка».       Раньше он слишком много говорил ей это слово. После войны он не называл её никак иначе, кроме как ласковыми словами.       »… что я говорю тебе, Грейнджер, так это то, что хочу быть твоим парнем…»       Гермиона поднимает коробку, Драко берет другую. На улице идет дождь, но никому нет дела. Он смотрит, как она молча ставит коробки в машину — маггловский транспорт, который ей всегда нравился, а Драко нравилось подшучивать над этим.       »…Оставайся у меня. Не только на эту ночь. Переезжай ко мне…»       »…Ты выйдешь за меня, Гермиона?..»       »…Я люблю тебя, Грейнджер…»       Она оборачивается, чтобы увидеть его — его худощавое тело всего в метре от неё, но кажется, между ними сотни километров.       Гермиона всхлипывает опять, открывая дверь машины.       «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя. Я до сих пор люблю тебя. Я до сих пор твоя».       Ей хочется сказать всё это.       Он просто смотрит на неё, и она знает, что он не достоин её слёз. Гермиона также знает, что когда дело доходит до Драко Малфоя, то она становится слишком слабой.       »… Ты самая важная женщина в моей жизни…»       Он не выглядит даже немного грустным. Кажется, на его плечах был огромный вес и он, в конце концов, освободился от обузы.       »…Я люблю тебя, Гермиона….»       Ей нужна доля секунды, чтобы понять, что этой самой обузой была она, и он, наконец, свободен от неё.       Их взгляды встречаются. Он немного ей улыбается. Уголки губ напряжены — улыбка фальшивая. Он никогда не был фальшивым с ней.       Она не знает, что это значит.       »… Я люблю тебя, Гермиона…»       Он сглатывает, его слова отдаются эхом, хотя ночь бесконечна.       — Прощай, Гермиона.