сообщники

      Кэйя делает еще один глоток, и вечер наконец-то становится лучше. Не то чтобы это ощущение было таким отчетливым. Просто после этого бокала пришло осознание: хорошо. Каждый раз эта светлая мысль озаряет голову, замученную работой за день, и каждый раз это становится удивительным открытием, которое раньше осознать почему-то не выходило.       Настроение хорошее — в бокале еще много вина. Взвесил привычным небрежным жестом — просто приятно сидит в руке. Успокаивает.        — Что-то вы сегодня поздно, капитан, — говорит бармен, протирая стакан. — Уж думали, не случилось ли с вами чего.       Сегодня за стойкой Чарльз. Чарльз — это замечательно.        — Ай, — беззаботно отмахивается Кэйя, — работы много.       Мало кто верит, когда он так говорит, но иногда он даже не врет. Не то чтобы Кэйя был в большом восторге от бесконечного перечитывания однотипных сообщений об очередных набегах хиличурлов, но иногда ему даже удается размяться в вылазке на зачистку, и это даже вполне приятно.       Спрингвейлские девушки завороженно похлопают глазами, рыцари поудивляются, еще и Джинн будет довольна. Еще один день получается славным. В его завершение можно и позволить себе немного расслабиться, даром, что сегодня пришлось задержаться, и пить приходится бодрее, чтобы не уходить домой в том неприятном состоянии, когда алкоголь еще не ударил в голову, а моры в кармане уже стало заметно меньше.       Когда духота помещения начинает приятно давить на голову, Кэйя решает, что вполне можно пообщаться с городскими. Из народа сегодня только несколько завсегдатаев и парочка уставших работяг — середина недели, ничего не поделаешь — а из рассказов только поломанные ураганом виноградники да сорвавшиеся поставки закатников из-за участившихся нападений хиличурлов.       «Как так? — обязательно спросит кто-нибудь осоловевшим голосом. — Рыцари же справились с Ужасом Бури».       И посмотрит на Кэйю с прищуром, мол, что на это скажете, капитан?       А он вздохнет так загадочно, для весомости аргумента еще задумчиво пригубит вина да скажет: «Терпение, господа. Мы разбираемся с последствиями».       Никто бы не поверил, но надо же — Кэйе всегда верят.       Поднявшись, Кэйя опустошает последний на сегодня бокал — за Мондштадт и за его прекрасное вино. За всех присутствующих тоже.       Приходится щуриться, чтобы разглядеть поплывшие символы, но Кэйя честно отсыпает бармену чаевые. Как же с одним глазом временами неудобно — не прикроешь один, чтобы второй лучше фокусировался.

***

      Самые большие неприятности в жизни начинаются с самых безобидных вещей.       Кэйя сидит в штабе и лениво раскачивается на стуле. Взад-вперед. Взад-вперед. Джинн будет ворчать, если увидит, но она не увидит, так что все в порядке. Мысли как назло не лезут в голову, а решать что-то надо — магов Бездны в последнее время развелось уж слишком много, чтобы это можно было игнорировать или спускать на тормозах. И раньше водились, конечно — гадость такая, что за раз и не выведешь — но теперь они контролируют хиличурлов, и вот это уже становилось проблемой. По мнению Кэйи, решению этой проблемы не особо способствовал и трудоголизм действующего магистра. Кэйя не был уверен в том, что в обязанности магистра Ордо Фавониус входил поиск сбежавших кошек и контроль городского бюджета, но во всем, что касалось работы, эта женщина во все времена была непреклонна.       Вот и выходит, что надо что-то думать. А не думается. Последние зацепки оборвались на том, что за нападением Ужаса Бури стоит орден Бездны, а за ними, в свою очередь, стоит их лидер — никто о нем раньше не слышал, но другой информации добыть не удалось — и на этом все ниточки, ведущие из Мондштадта к озлобленной древней цивилизации, обрывались. Тишь да гладь, словно все силы этого мира объединились против того, чтобы один капитан Ордо Фавониус мог выполнять свою работу.       Кэйя переводит взгляд на настенные часы. Возможно, в этом даже есть смысл.       Пожалуй, стоит навестить таверну.

***

      Стоит полюбить алкоголь, как жизнь тут же превращается в борьбу с ним. Лучшее, что можно сделать, — в этой борьбе проиграть.       Сегодня смена Дилюка. Ничего необычного — стоит за стойкой, как и всегда, да бокал протирает. Забавная особенность: похоже, Дилюк не может ничего не делать. По крайней мере, Кэйя уже не помнит, когда в последний раз видел, чтобы он бездельничал.       Он всегда выглядит инородно — пресно и кисло, что пересушенное вино. Волей-неволей задумываешься, как так выходит, что в таверне все равно вполне живо и весело, если хозяин стоит с таким лицом, словно каждый посетитель лично потоптал его виноградники.       «Привычка», — разумно заключает Кэйя и переключается на более насущные вопросы.       Это такая игра. Дилюк нальет виноградного сока, зная, что Кэйя воспримет это как личное оскорбление, и отвернется, мол, все, что можем предложить. Если проявить достаточную сноровку, то можно будет выудить бутылочку неподалеку, но надо быть осторожным — Дилюк может сделать вид, что не заметил, если не забыть заплатить (надо же, постоянно вылетает из головы), а может обернуться и, сделав вид, что ничего не произошло, спросить: «Будете что-нибудь заказывать?»       В общем, все как всегда.       Кэйя беззаботно наливает себе сам — все говорят, что рука у него тяжелая, а ему и нормально. В голове отпечатывается: «Хорошо», когда он подносит к губам полный бокал. Простое правило: будь ты слегка навеселе или в стельку пьян — алкоголя должно оставаться с запасом. Залог хорошего настроения.       Сегодня более оживленно, чем в другие дни — выступает лучший бард Мондштадта, непонятно как оказавшийся здесь без единой моры в кармане. Еще одна загадка, над которой, зная характер владельца заведения, можно поломать голову, но поет он действительно хорошо и красиво. Кэйя щурится единственным глазом, бросая взгляд на нелепого паренька. Сегодня в репертуаре легенды о драконах и древних сражениях — по мнению Кэйи, не самый подходящий выбор для таверны, но чарующая мелодия и звонкий голос никого не оставляют равнодушным, так что и Кэйя тоже не против.       Рядом слышен тихий разговор — кто-то делает заказ.        — Сестра Розария! — радостно приветствует ее Кэйя, стараясь не шуметь так, чтобы привлечь к себе внимание. — Обворожительны, как и всегда.       Розария бросает на него уставший взгляд из-под тяжелых век.        — Старайтесь лучше, капитан, — сухо отвечает она, и Кэйя лучезарно улыбается ей в ответ.       Ему нравится Розария. Одним своим присутствием она заставляет напрягаться всем телом, словно в ожидании атаки хищника. Кэйя долго к ней присматривался, с подозрением отмечая, что нет у сестер церкви Барбатоса такой ужасной работы, чтобы так утомляться. Однажды, правда, не уследил за собой — бывает такое, что пьешь не больше обычного, а потом воспоминания по крошкам собираешь в треснутой голове. Ужасно неприятно было вспоминать свои слова, но сестра честно пообещала никому не рассказывать про его «я хочу, чтобы меня помнили»-речь.       Договорились считать это случайной исповедью. «Платили бы мне еще за сверхурочную работу», — философски заметила тогда Розария, но от «Полуденной смерти» за счет Кэйи отказываться не стала.       В общем, ее он видеть рад всегда.       С ней можно ни о чем не говорить — возможно, и лучше с ней ни о чем не говорить, потому что она не любит заводить беседу и еще больше не любит ее поддерживать, если для нее нет ничего ценного, но сегодня она начинает первая:        — Барбара работает круглые сутки, — она отпивает вино, чтобы выделить паузу. — Столько раненых не было с нападения дракона.       Кэйя понимает, к чему она, но по делу сказать ему пока что нечего, так что он говорит:        — Удивлен, что вас начали интересовать дела церкви.        — Не начали, — обрывает его Розария, но без обычной резкости, которая появляется в ее голосе, когда она говорит о церкви или пасторе. Ее металлические когти задумчиво скребут ножку бокала. Где-то вдалеке (на самом деле, всего в паре метров, но ощущается, как очень большое расстояние), словно натянутая тетива, напрягается Дилюк. — Чем занимаются рыцари?       Приятная мелодия стихает — бард подходит к стойке «промочить горло» и залпом выпивает полный бокал вина, после чего возвращается на свое место. Дилюк фыркает, но пустой бокал забирает без лишних комментариев.       Кэйя рад недолгому молчанию — оно как-то всегда придает вес последующим словам. Все знают, что он щедр на улыбки, но сейчас он делает настолько серьезное лицо, насколько может, и, многозначительно прикрыв глаз, негромко говорит:        — Я работаю над этим.       Розария допивает и заказывает себе следующий бокал. Вступление следующей песни уже заканчивается, когда она говорит:        — Мне нужны ответы, — в ее голосе звенит металл. — Если вы мне их не дадите, я найду их сама.       Сестра поднимается со своего места достаточно резко, но не так резко, чтобы это выглядело раздраженно или злобно. Кэйя задумчиво вертит полупустой бокал в пальцах. Нехорошо это, очень нехорошо. Шанса что-нибудь ответить она не дает, бесцеремонно выходя за порог и растворяясь в ночи.       Воистину, Архонты видят все, пусть и не всегда собственными глазами.        — И как успехи? — прямо над ухом раздается голос Дилюка, когда он ставит новую «Полуденную смерть» на стойку. Непреодолимого расстояния как не бывало.        — Подслушивать нехорошо, господин Дилюк, — хмыкает Кэйя, тут же вливая в себя алкоголь. Голова начинает немного кружиться, а в коленях ютится странное тепло. Еще немного — и будет самое замечательное состояние.       Все хорошо. Так и надо было. Не получается узнать что-то самому — всегда можно спросить.       Дилюк недовольно хмыкает. Да, нехорошо, есть идеи получше?        — Я тут подумал, — Кэйя точно знает, когда надо говорить, чтобы молчание не стало неловким. — Быть может, нам стоит объединить усилия с господином Полуночным Героем. Как в старые добрые.        — У него и спрашивайте, — бурчит Дилюк, явно недовольный прозвищем и тем, что этого болвана могли услышать. Из-за формулировки ответ звучит как-то совсем обиженно и по-детски, и это злит.       Кэйя, к слову, вообще давно заметил, что, возможно, Дилюку всегда нужно на что-то злиться — а то совсем потухнет. Благодарности за такое удивительное открытие он не ожидает, но руку помощи протянуть всегда готов.        — Потом поговорим, — говорит Кэйя, неспешно поднимаясь со своего места. Очень доволен собой — теперь инициатива в его руках, а Дилюк будет беситься. Алкоголь бьет в голову сильнее.       А Дилюк только пожимает плечами, тут же забирая оставленный бокал. Потом, так потом.       На следующий день Кэйя приходит снова.

***

       — И как ты так умудрился? — кривит лицо Дилюк, глядя на свежий ожог. Его уж точно нельзя было назвать человеком брезгливым, да и ранений он в своей жизни повидал и получил достаточно. Но что-то ему в этой ситуации очень не нравится. Кэйя решает, что слабость.       Все не так плохо — пиро маг Бездны зацепил, пока он разделывался с остальными, а энергия крио здорово притупляет боль. Но правой руке заживать еще долго, даже с благословенной помощью пастора Барбары.       Было совсем некрасиво: кожа вся вздулась и пошла волдырями, пока добирались до города — страшное дело, и больно было до жути. Это даже не было похоже на ожог от обычного огня — до прикосновения целительной энергии гидро пламя, казалось, въедалось в кожу все глубже, все больнее и больнее выжигая мышцы и сухожилия.        — Мне не привыкать, — бросает Кэйя, даже не глядя ему в лицо, и делает глоток вина. Имел ли он в виду то, что Дилюк услышал, не ясно, но из таверны его в этот вечер выставляют задолго до закрытия.

***

       — Я думаю, что путешественница не так проста, — говорит Кэйя в тот день, когда все-таки остается последним. Нечастая привилегия, но даже Дилюк не может вечно делать вид, что ничего не происходит.        — Смелое заявление, — бесстрастно говорит он. Обойдя стойку, опирается о нее, скрестив руки на груди. — У тебя есть доказательства?        — Господин Дилюк, — лукаво улыбается Кэйя, отклеиваясь от двери, возле которой держался. — Так просто информацию никто не даст. Даже кому-то вроде вас.       Дилюк хмурится:        — Что ты хочешь?        — Даже не нальешь? — тут же выдает Кэйя. Хотелось бы, конечно, сказать: «Нет», но ситуация не располагает. Дилюк с неохотой достает уже убранный бокал. Только закончил мыть тут все, а теперь придется задержаться — ненадолго, конечно, но сам факт все равно неприятный.       Тишина давит на мозг, звенит пустотой и непонятным напряжением, пока Дилюк ждет. Всегда можно поторопить, а ненужное ожидание давит, вынуждая подчиняться воле собеседника, что никак не соизволит начать разговор, но иногда это кажется совершенно неуместным, и даже не хочется копаться в причинах.        — У меня есть доказательства, — спокойно говорит Кэйя, когда понимает, что больше затягивать нет смысла. — Маги Бездны называли ее имя.       На этот раз Кэйя уходит сам. Раньше, чем Дилюк успевает спросить: «Ты знаешь их язык?» — и пожалеть об этом.       Знает, конечно, знает.       Всю ночь мучает утомительная бессонница, и следующую свою смену Дилюк отдает Чарльзу.

***

      Кэйя много думает обо всем этом — по правде сказать, куда больше, чем ему было бы комфортно, — и временами позволяет себе пропустить стаканчик даже на рабочем месте. Заначка припасена как раз для таких случаев, а действующему магистру не повредит то, о чем она не узнает.       Рука выглядит заметно лучше — плановые осмотры в соборе Барбатоса делают свое дело — но фантомные боли начали преследовать ночами, заботливо напоминая, какие на самом деле непростые у Кэйи отношения с пиро элементом.       Не то чтобы его так сильно беспокоила боль — не хотелось чувствовать беспомощность, когда рука предательски дрожит, не в силах удержать легкий, в общем-то, меч.

***

      Сила Барбатоса берегла Мондштадт от промозглых зимних ветров, но временами даже до изнеженных теплым климатом горожан долетали ледяные порывы с Драконьего Хребта, как бы напоминая: даже благосклонность богов не может до конца уберечь от природного порядка. Неумолимо наступала новая осень, пусть даже и смягченная милостью Анемо Архонта.       Дендро слаймы прятались под землю, а хиличурлы предпочитали греться у костров — на дорогах на время стало спокойнее. Крио стихия становилась сильнее в это время года, подпитываемая острым холодом недружелюбной горы, и безызвестному Полуночному Герою приходилось стараться больше обычного, уничтожая крио магов Бездны и на время согревая стылый ночной воздух.        — Ничем не могу помочь, — разводит руками Кэйя, когда в очередной раз видит еще более потемневшие синяки под глазами Дилюка. — Вот был бы кто-то с пиро стихией, тогда бы еще можно было поговорить.       На весь осенне-зимний сезон для Кэйи действует личная наценка. Жизнь хороша, если радоваться мелочам, потому что больше радоваться особо и нечему.

***

      Иногда становится хуже.       Не хочется это признавать, напротив — оставить бы в далеком прошлом да сделать вид, что не случалось никогда. Но вот беда: сколько ни уговаривай себя не думать, сколько ни гони прочь воспоминания — все равно возвращаются, разбивая лед, в котором были заточены.       В такие дни особенно ненавистны вечера. Вечера заставляют сердце сжиматься от мутной тоски, которую не унять даже самым сладким вином. С другой стороны, было бы слишком жестоко лишать себя и этой радости, так что после работы Кэйя снова приходит в таверну. Настроение поганое, а за барной стойкой Дилюк — неожиданность: он нечасто берет смены, когда в городе ничего не происходит. Хищная птица и не следит ни за кем. Эта мысль теряет всякий смысл, когда Кэйя мысленно обличает ее в слова.       Сегодня на улице ветрено, словно Барбатосу не по себе, а в таверне тихо и пустовато — мало желающих высовываться из дома в такую погоду. Кэйю холод не задевает — привык, спасибо крио Глазу Бога — но на душе все равно мерзко и слякотно.        — Нальешь чего-нибудь? — устало взмахнув рукой в приветственном жесте, Кэйя присаживается за стойку. В спине что-то хрустнуло. Все очень плохо.       Дилюк окидывает его взглядом сверху вниз. Пусть радуется, что хоть так он выше, думает Кэйя. Ожидает продолжения их обычной игры, когда Дилюк нальет виноградного сока, а дальше все пойдет по накатанной, но, похоже, молодой господин наконец-то научился читать атмосферу, и сегодня он сразу предлагает бокал с любимым вином Кэйи. Всегда бы так, конечно, но даже за такую разовую акцию он благодарен.        — Твое здоровье, — он говорит, делая первый глоток. Хочется опрокинуть бокал разом, но так грубо относиться к такому прекрасному вину — это настоящее преступление, так что Кэйя держится в рамках приличия. Ему бы, по-хорошему, чего покрепче сегодня, даром, что Дилюк запретил ввоз огненной воды из Снежной, а сам ничего такого не производит. Большое упущение с его стороны, по мнению Кэйи, но в некоторых вопросах можно даже не пытаться его переубеждать.       Ветер как-то особенно неприятно задувает по ту сторону окна, и Кэйя говорит первое, что приходит ему на ум:        — В Старом Мондштадте, говорят, до сих пор так.        — Как? — осторожно уточняет Дилюк.        — Холодно, — Кэйя как-то неуверенно пожимает плечами и осушает бокал. — Стены из ветра. До сих пор с патрулями сложно. Повтори.       Дилюк наливает ему снова. Есть в этом что-то приятное — видеть, как он просто выполняет свою работу, как будто это что-то, до чего стоит снизойти.       Как же у них все-таки много общего.        — Это неправда, — пресно возражает Дилюк, ставя наполненный бокал перед Кэйей. — Возможно, вам стоит больше внимания уделять тому, чем занимаются ваши подчиненные.        — Был там? — Кэйя вскидывает бровь в любопытстве. Дилюк мысленно себя одергивает: здорово, он опять услышал то, что хотел услышать.        — У меня свои источники, — заключает Дилюк, давая понять, что больше на эту тему ему сказать нечего.        — Я в тебе не сомневался, — примирительно улыбается Кэйя, прекрасно осознавая, что это заставит Дилюка напрячься еще больше.       А сам думает, лениво постукивая пальцами по столешнице: стоило бы туда наведаться. Не хочется, конечно, но, может, в другой жизни.       Вино становится вкуснее, становится прекрасным, что вода, дарующая жизнь. Буря в сердце стихает, оставляя после себя только мутное уныние под слоем равнодушия.       За окном начинает моросить так, как бывает только осенью, когда понимаешь: теперь это на всю ночь или вовсе на несколько дней. Посетители таверны начинают лениво расходиться по домам. Это затягивается — уж очень не хочется лезть под холод и воду — но общая скучная атмосфера не располагает к тому, чтобы задерживаться дольше обычного.       Кэйя чувствует, что почти готов расползтись по барной стойке и уснуть под мерный шум дождя — хорошо ему, домой спешить не надо — но это значит, что нужно влить в себя еще алкоголя. Презрение, с которым Дилюк оглядывает его фигуру, только убеждает в том, что это хорошая идея.        — Это жалко, — Дилюк бормочет себе под нос, и Кэйя довольно хмыкает. Еще одна черта, которую он подметил еще давно: Дилюк не всегда знает, хочет ли говорить то, что говорит. Злится, потому что должен злиться, чтобы не потерять себя. Есть в этом что-то романтичное.        — Меня жалеешь? — добродушно улыбается Кэйя, но Дилюк все равно слышит издевку. Хмурится и поправляет перчатку — знакомый жест. — Рыцарей? Не волнуйся, я прекрасно справляюсь со своими обязанностями.       У Кэйи лучшая на свете работа, если не думать о том, сколько мыслей приходится ворочать в голове одновременно.        — Тебе что-то известно, — начинает Дилюк осторожно, но твердо. Опираясь о стойку, наклоняется вперед. — Ты знаешь, что происходит.        — Громкое заявление, господин Дилюк! — Кэйя смеется, и Дилюк отстраняется словно в отвращении. Внимательно наблюдает за каждым движением, ловит каждое слово. Так слушай, думает Кэйя и ехидно щурится единственным глазом: — Не стоит использовать против меня мое же оружие.       Это такая игра.       Дилюк бы сказал: «Что с тобой стало?»       Он бы сказал: «Ты стоил того, чтобы проводить с тобой время».       А Кэйя бы ответил: «Больше не стою?»       Он бы ответил: «Мое сердце разбито».       Хорошо, что утруждать себя подобными вещами не обязательно.       Ветер шумит, швыряя холодные капли об окна. Навевает воспоминания, думает Кэйя, меланхолично потягивая вино.        — Ты... — Дилюк начинает еще раз. Хорошая попытка. — Не можешь бить своих?       Кэйя делает большой глоток из своего бокала, вливая в себя сразу половину, и ничего не говорит. Дилюк чувствует, как в горле застревает ком.       Время начинает идти медленнее — Дилюку становится не по себе, потому что тренированная годами интуиция кричит: быть беде. Кэйя, пиливший взглядом стойку, хищно смотрит прямо в глаза.        — Скажи, — он привстает, чтобы наклониться ближе. Подслушивать некому, но ситуация обязывает. Он наклоняется к самому его уху и шепчет: — Тебе одиноко?       Конечно, Дилюк давно уже не тот невинный юноша, которого Кэйя когда-то знал, но все равно — дрожь приятно бежит по шее. Волосы Кэйи щекочут щеку.        — На слабо берешь? — спрашивает Дилюк, сохраняя невозмутимое выражение лица. Скрещивает руки на груди.        — Как знать, — Кэйя пожимает плечами и, поудобнее усевшись, допивает вино и протягивает бокал. — Повтори.       Заметив подъем в его настроении, Дилюк наливает неохотно.       Не любит он, когда на его вопросы не отвечают. Еще больше, правда, он не любит отвечать на них сам.

***

      За прошедшие годы у Дилюка было много времени подумать, и кое до чего он все-таки додумался.       Ему не нравится вспоминать прошлое — никому бы в его положении не нравилось — но он знал, на что шел, возвращаясь в Мондштадт. Времени его отсутствия было недостаточно, чтобы город успел измениться, и сколько бы он ни думал о том, что нечего тут вспоминать и не о чем сожалеть, все равно вспоминалось и сожалелось.       Первое время он часто вспоминал — не по своей воле, разумеется, просто не мог выкинуть из головы — свою первую встречу с Кэйей. Тогда тоже шел дождь, вот как сегодня, но гораздо сильнее. Страшный был ураган: часть виноградников поломалась, а рыцари Ордо Фавониус еще неделю потом расчищали дороги от завалов.       Несколько лет Дилюк изо всех сил пытался понять, мог ли он заранее знать о том, что случится, если бы только обратил внимание. Он правда не хотел думать об этом, но не мог перестать — когда первый ужас и шок сошли на нет, начало хотеться найти доказательства своей вины. Он очень, очень не хотел бередить свежие раны, которые толком еще не затянулись и болели каждый день, но не мог остановиться. Когда рядом винить стало некого, он начал винить себя.       Он вспоминал тот момент, когда впервые увидел Кэйю — промокшего до нитки, замерзшего и ужасно несчастного — и снова и снова думал: неужели и это было ложью?       Когда он вернулся в Мондштадт, он смог успокоиться. Ложь Кэйи выглядит совершенно иначе.       Кэйя, к слову, еще долго боялся грозы. Дилюк не придавал этому факту особого значения, пока однажды где-то очень далеко от дома и в очень неподходящее время разум не озарило осознание, которое всегда приходит, когда сначала говоришь, а потом думаешь:       Там, откуда Кэйя родом, не идут дожди.

***

      Целуется Дилюк сдержанно.       Хочется думать, что не может решить, хочет ли на самом деле — но, скорее всего, просто не придает этому особого значения. Осторожничает, думая, стоит ли пускать на свою территорию. Эта паранойя даже местами веселит.       Даже неловко: он осторожно кладет руки на талию Кэйи, принимая, но не решаясь вести. Перекладывает ответственность: если что-то пойдет не так — сам виноват.       И тем не менее: ладонь на затылок, тянет воздух носом — притягивает ближе.       Кэйя хмыкает себе под нос. Хочется вредничать, но ему хватает совести не портить момент.       Это чувство похоже на прорванную дамбу. Нахлынув, занимает собой всю голову, выметая остатки мыслей.       Его хочется трогать. Обнимать, гладить по напряженной спине, спускаться ниже, доставая края заправленной рубашки, ослабляя ремень на брюках. Не то чтобы Кэйя так уж любил подчиняться — как-то не замечал за собой подобного — но вот он: стоит на коленях, а Дилюк смотрит на него так надменно, сверху вниз. Ничего не говорит, и на том спасибо — настроение только испортит.       Смотрит только как на врага народа, а Кэйя, по своей скромной оценке, еще ничего такого не сделал. Мозг, правда, все равно превращается в кисель — Кэйя успел отвыкнуть от того, как ощущается присутствие пиро, — и это просто потрясающе. Бешено хочется целоваться, обниматься, касаться, хоть что-нибудь, хоть как-нибудь, и хвала всем Архонтам, что Дилюк не умеет читать мысли, потому что это бы объяснять совсем не хотелось.        — Ни стыда, ни совести, — как-то загнанно, что ли, хоть и недовольно замечает Дилюк, но в его голосе не слышно его привычного драматичного презрения. Забавно: ему, похоже, некуда себя деть, так что он неловко убирает прядь волос с лица Кэйи, чтобы что-нибудь сделать со своими руками. Нервный жест.       Такой момент упускать нельзя, так что Кэйя поднимает голову и, сделав самое довольное выражение лица на свете, тихонько говорит:        — Что, господин Дилюк, проблемы с доверием?       Рука больно хватает волосы на затылке.        — Не моя вина, — резко отсекает Дилюк. Больше говорить он не дает и все хмурится, словно ему совершенно не нравится, но легкий румянец на его щеках не ускользнул от внимания Кэйи.

***

      Дилюк вытирает его губы собственным платком — настоящий джентльмен всегда должен носить с собой, еще в детстве учили — и, подтянув выше к себе, снова целует. Хорошее воспитание, думает Кэйя, обнимая его за шею. Он даже почти тронут.        — Надеюсь, — оторвавшись от поцелуя, шепчет Дилюк. Сглотнув, продолжает: — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.        — Конечно, знаю, — лукаво улыбается Кэйя и начинает расстегивать собственную рубашку.       Он красив. Красив, и нагло этим пользуется, и весь Мондштадт в курсе, и по мнению Дилюка, это совершенно не та информация, в которой он нуждается каждый день, но прямо сейчас отвести взгляд было бы совсем нехорошо, даже по отношению к кому-то вроде него. Он красив, но есть еще кое-что, что заставляет цепенеть на месте, словно тело приморозили к полу, а разум околдовали.       Истерзанной душе — истерзанное тело, и Дилюк прекрасно знал, не мог не знать, что Кэйя тоже носит шрамы, контуры которых невозможно спутать ни с чем другим, потому что это он их оставил. Нет ничего, что можно сказать или сделать, и в горле оседает ком, потому что так надо было, все случилось так, как и должно было случиться. А все равно мерзко. Все равно противно.        — Нравится? — пьяно усмехается Кэйя, и в его голосе не слышна обида, или боль, или что там в таких случаях надо испытывать, и это, наверное, хуже всего. — Не волнуйтесь, господин Дилюк. С вашими секретами обойдусь так же, как вы обошлись с моими.       Столько разных эмоций Дилюк не испытывал еще никогда в своей жизни, но для начала, он думает, неплохо бы заставить его заткнуться. Он кладет ладонь поверх обширного ожога на плече и за руку тянет ближе к себе.

***

      Тогда было не лучшее время, но сейчас, годы спустя, Дилюк думает о том, что, возможно, упустил единственный шанс узнать что-то важное, до чего он не смог добраться даже за годы своего путешествия.       И где тот хваленый огонь, что должен согревать души людей?

***

      Мондштадт только кажется беззаботным и радостным местом. На самом деле, это тень погибшей цивилизации. Попытка выжить на руинах прошлого. Забыть, сбежать от страшной судьбы, как забыл и сбежал их собственный Архонт.       Много есть вещей, за которые можно осудить Мондштадт.       Но Кэйе нравится этот город.       Но Кэйе нравятся эти люди.       Как одинокий цветок, робким ростком пробившийся между камнями мостовой.       Красивая мысль. Жаль, что Кэйя не умеет писать песни.

***

      Утро начинается с двух мыслей: «За что» и «Хвала Архонтам, сегодня выходной». Кэйя убирает волосы с лица и прикладывает руку ко лбу. Считайте, что пал смертью храбрых, думает он. В этом есть определенный комфорт: проще думать о физическом недомогании, чем копаться в воспоминаниях прошедшего вечера, открывая новые и новые грани стыда. Это если искать в ситуации хоть что-то хорошее, конечно.       Унылая мерзость за окном в сравнении со вчерашним днем стихла до чего-то удобоваримого, но осень все так же витает в воздухе, окрашивая мысли меланхолией или, быть может, даже искренним раскаянием.       Где-то на улице Беннет поскользнулся на мокрых камнях, и Кэйя закатывает глаза, услышав приглушенный шум его голоса. Об этом своем движении он сожалеет уже в следующую секунду, но все равно хмыкает себе под нос, улыбнувшись.       Сегодня он не чувствует себя храбрым, так что ближе к вечеру решает пропустить стаканчик в «Кошкином Хвосте». Не то чтобы Кэйя так уж любил кошек — долг службы заставлял иметь с ними дело чаще, чем он бы хотел, — но ему нравится открытость Дионы к новым идеям и желание уничтожить бизнес винокурни «Рассвет». Кошки дерут мебель, а потом приходят на нее спать.       Боги были слишком милостивы к Кэйе в последнее время, так что на этот раз блаженным забытьем не одарили. Это ощущается, как осиное гнездо: не хочется даже подходить лишний раз, ворошить еще это все не хватало. И все равно: два воспоминания сменяют друг друга, навязчивыми картинами проносясь перед глазами.       Дилюк кладет руку на его плечо и тянет к себе. Неуверенно — и Кэйе нравится эта неуверенность. «Не люблю ложь», — объясняет он про себя, когда ловит себя на подобном ощущении. Ему хочется что-то сказать, но слова его этим вечером только подводят, так что он думает, что Дилюку, возможно, стоило бы научиться читать мысли.       Кэйя держит в руке Глаз Бога. Сердце бешено колотится, и какое-то время уходит на то, чтобы просто осознать факт: он все еще жив. Он все еще здесь. Это ощущается как завершение: чувство сложно поддается описанию, но становится понятно, что это все. Не то все, на которое он рассчитывал, но злая ирония богов насмешкой расползается на его губах. «Надо было убить меня, пока у тебя была возможность», — сказал он тогда, прекрасно понимая, что за этим последует. В ту ночь он много плакал, и слезы снежинками оседали на его ресницах.

***

      Информация поступает неутешительная.       Ничего критического — пока что, мысленно одергивает себя Дилюк, не то чтобы подбодрить себя, не то чтобы не терять бдительность.       Орден Бездны напал на Волка Севера — безуспешно, хвала действующему магистру и путешественнице, — шаг ожидаемый, но от того не менее тревожный. В Ли Юэ видели перевернутую статую Архонта — Барбатоса, к слову, — и Дилюк начинал все чаще задаваться вопросом, а с каких это пор Вестникам Бездны стало можно разгуливать по миру.        — Ты что-нибудь об этом знаешь? — спрашивает он барда, когда тот, снова соскучившись по вкусу вина, приходит в его таверну. Не стоило, наверное, спускать ему с рук, когда он принялся бодро подливать себе сам, но, похоже, пришла пора признать, что в этом заведении у него особенное положение.        — Понятия не имею, господин Дилюк, — все так же беззаботно, как и всегда, словно его и вовсе не заботит происходящее, говорит Венти. — Я лучший бард Мондштадта, но даже я не могу рассказать всего.       «Да хранит вас Анемо Архонт!» — говорят посетители, весело поднимая бокалы в последнем за вечер тосте.       «Ага, ему того же», — думает Дилюк, медленно протирая стакан.       Только когда он собирается домой, его озаряет мысль, как это бывает, когда сначала говоришь, а потом думаешь:       Капитан кавалерии сэр Кэйя занимается этим делом.       Им стоит поговорить. Да, пожалуй, им стоит поговорить. К большому сожалению, однако, в последнее время капитан попадает исключительно на смены Чарльза.

***

       — Сегодня мы закрываемся, — сходу бросает Дилюк, когда в дверном проеме объявляется Кэйя. — Приходите в другой раз.       Умопомрачительно улыбнувшись, Кэйя проходит дальше и бесцеремонно садится за барную стойку. Дилюк злится — это такая игра.        — Даже не нальешь?       Сегодня из ассортимента только виноградный сок. Кэйя морщится, и Дилюку одновременно смешно, обидно и очень яростно. Ему нечасто приходит в голову такая мысль, но временами он ловит себя на том, что очень-очень устал. Возможно, он был бы не против сжечь Кэйю, сжечь все, что их связывает, вместе с Орденом Бездны, который в ином случае однажды сведет в могилу их всех.        — Я понимаю, — внезапно серьезно говорит Кэйя, отставляя в сторону стакан, к которому даже не притронулся. — Серьезно, я понимаю.       Дилюк смотрит на него сверху вниз.        — О чем ты?        — Я знаю, как тяжело бывает хранить секреты.       В голосе Кэйи звучит неподдельное, кристально чистое одиночество, в котором он провел все эти годы. Он невыносим, само его присутствие заставляет все идти наперекосяк. Дилюк злится, Дилюк хочет что-то сказать, Дилюк хочет, чтобы он проваливал куда подальше и не появлялся на глазах столько же, сколько не появлялся до этого. Но вот оно: его разум озаряет осознание, которое наступает в те редкие моменты, когда не успеваешь сказать то, что говорить не должен.       Попытка выторговать у судьбы немного хороших воспоминаний взамен за проклятую судьбу своего рода настолько же нелепая, насколько и дерзкая. Дилюк, кажется, начинает понимать, что Кэйя имеет в виду, все подряд называя «романтичным».        — Мое предложение все еще в силе, — говорит Кэйя и по привычке тянется за бутылкой, чтобы налить себе самому. Мору аккуратно высыпает на стойку, не забыв оставить и чаевых в придачу. Дилюк закатывает глаза: серьезно? — Возможно, нам стоило бы объединить усилия. Ну, знаешь, как в старые добрые.        — Ордо Фавониус готовы расписаться в своей некомпетентности? — усмехается Дилюк, небрежным движением сгребая мору. Все равно ж оставит, куда ее девать. — Нет большей почести.       Это вовсе не значит, что он хочет его видеть. Это вовсе не значит, что он хочет сотрудничать с ним. Это вовсе не значит, что он не хочет выкорчевать все, что связывает Кэйю с тем далеким миром, способным однажды уничтожить все, что ему дорого.        — Мы договорились? — уточняет Кэйя.        — Мы уже давно закрыты, — замечает Дилюк, поправляя перчатку. Кэйя улыбается. — Приходите в рабочее время. Потом поговорим.       Кэйя пожимает плечами, поднимаясь и элегантно кланяясь на ночь. Потом, так потом.       На следующий день Кэйя приходит снова.