Живой человек

Это было довольно странно. В Энканто редко бывают приезжие — вполне возможно, это связано с тем, что небольшое волшебное поселение на картах никак не значится, лежит в стратегическом удалении от больших дорог, словом, добраться туда — не самая тривиальная задача, какую себе может придумать человек. Чаще всего, теми, кто забредал сюда, были беглые бандиты или хорошие люди в беде. Первым Энканто не улыбался: откуда-то неожиданно появлялись дикие животные, для этой местности едва ли сильно характерные, или, скажем, их начинали преследовать призраки ими убиенных людей, тоже, кстати, совершенно случайно. Отличить плохих от хороших ещё на дальнем расстоянии для Долорес было совершенно нетрудно, а значит и отогнать их подальше получалось с легкостью. Они не были плохими людьми. Просто два бедствующих путника. Она — низенькая девочка лет пятнадцати с мертвенно бледной кожей и большими чёрными глазами. Он — очень высокий парень постарше, светлый и широкоплечий. Оба усталые и напряженные. Бежали. Обычно такого рода пришельцам предлагался перекус и ночлег, их снабжали припасами и отправляли в дорогу. Если им, конечно, было, куда идти. Однако эти дети не держали конкретного пути. Они представились двоюродными братом и сестрой, родители которых погибли на войне, и просили у Мадригаль не убежища, нет, дома. Разве существовали какие-либо причины отказать? И эта маленькая семья поселилась на окраине в захудалом домике, который когда-то кому-то может быть и принадлежал, но не был обитаем уже на протяжении долгого времени. Первый раз Камило видел их, когда они только появились. В силу своих особых возможностей он любил изучать облики и манеры, и эти люди произвели на него странное впечатление. Совсем неулыбчивые, на первый взгляд даже хмурые дети в слишком прохладной для таких широт одежде, не были грустными и убитыми. Да, худые, да, напряженные, но очень живые и очень… Камило совсем не мог подобрать подходящее прилагательное. Вторая встреча случилась немного позже. Был ранний вечер. Небо потихоньку начинало алеть, появилось все больше разномастных насекомых, прохладный ветерок приятно задувал под желтое пончо так, что по немного потной спине шли мурашки. Камило неторопливо шагал к дому. Во всем теле была приятная усталость — он с самого утра помогал пахарям собирать урожай. Ранняя осень — время, когда работа кипит с особым энтузиазмом. Сейчас он заменит тетю на выдаче волшебных лепёшек, вычешет тигра вместо Антонио, — он как раз достал у знакомого мастера пару щетиновых расчесок — потом до самой ночи будет учить уроки вместе с Мирабель и, вернувшись в свою комнату, помоется под горячим душем и завалится спать беспробудным сном, чтобы утром побежать в ближайший город и, перевоплотившись в симпатичную девушку, по тихому надыбать Долорес те новые затычки для ушей, потом… Субтильная девочка взвалила себе на плечи большую охапку дров, перевязанную добротными джутовыми веревками и медленно, но довольно бодро шагала по улице, мощеной неровным камнем, совершенно не замечая немногочисленных прохожих. Отсюда до ее нового жилища было совсем недалеко, и Камило решил, что ещё одно маленькое доброе дело точно свободно войдёт в его график на сегодня. Приняв форму Луизы, он снял дрова с ее нешироких плеч. Девушка вздрогнула от неожиданности, все ее тело напряглось и сжалось в одну секунду, но, когда она повернулась, вся ее тощая фигурка заметно расслабилась, а лицо приобрело мирное, даже дружелюбное выражение. Она хихикнула немного нервно и отошла на пол шага, чтобы посмотреть в глаза Мадригаль. — Боже, нельзя же так пугать! Я чуть половины нервных клеток не лишилась. Чего вдруг вернулась? Камило не умел копировать голос, поэтому просто пожал своими гигантскими плечами, надеясь, что это сойдёт за удовлетворительный ответ. — Ох, ладно, пойдём, у нас окрошка на ужин. Я, может, и не лучший кулинар, но все же это съедобно. Мадригаль, честно говоря, понятия не имел, что из себя представляет такая вещь, как окрошка, но возражать не стал, просто последовал за своей не такой хорошей знакомой по узкой улочке на окраине. Ее походка была резвой, немного дерганой. Черта, как отмечал Мадригаль, людей скрытных, стеснительных. Всю дорогу она вела спокойный нехитрый монолог, такой, как будто была с Луизой не очень хорошо, но знакома. Не на расстоянии, не близко. На ответные хмыки — хмыкала в ответ, на попытку подойти вплотную — отдалялась, когда Камило на пробу замедлил шаг, стараясь увеличить дистанцию, уменьшила темп ходьбы. Все ее жесты, слова, эмоции словно пытались сказать: я могу стать твоим лучшим другом, но мне нужно время. Впрочем, может быть, Мадригаль просто слишком любил видеть в окружающих скрытый смысл. Камило осторожно положил дрова у крыльца — рядом с огромной кучей тех, что там уже были. Девушка коротким жестом пригласила зайти в дом. Маленький и ветхий, но чертовски уютный, он встретил ненавязчивой прохладой, желтоватым освещением масляного светильника, запахом свежих овощей, только что сваренных яиц и хлеба. И ещё каким-то вселенским спокойствием. — Садись. Я пока чайник поставлю. И Мадригаль сел на край ветхого стульчика, всеми силами стараясь не раздавить его своим огромным телом. Перед ним тут же материализовалась расписанная странными синими узорами тарелка со странноватым супом внутри. Оставив чугунный кипятильник на плите, она приземлилась за соседний стул с такой же тарелкой и посмотрела с пониманием. — Да, согласна, выглядит стремно, но, клянусь, попробуй, это правда вкусно. И Мадригаль попробовал. Странный холодный салат, залитый чем-то беловато-коричневым, пах свежестью и, по правде говоря, оказался очень приятным. — Ну, как? — Вкусно. Очень. Тут то он и понял, что прокололся. Уши предательски покраснели. Где то сзади, поражаясь его наглости и бестактности, засвистел закипевший чайник. Так быстро Камило не бегал никогда. Как никогда раньше и не делал ничего подобного. Он чувствовал себя чертовски виноватым преступником, которого поймали на краже овец у своего же отца. Он знал, что все это — все то, что она делала и говорила — предназначалось Луизе, не ему. Он знал, что на вопрос, заданный другому человеку, отвечать неприлично. И ответил. Он знал, что, когда в гости приглашают другого человека, навязываться попросту нехорошо, но все равно пошел. Знал — и не сдержался. Причины? Да черт его, честно говоря, знает. Должно быть, он просто чертовски устал. Сейчас он все таки заменит тетю на выдаче волшебных лепёшек, все таки вычешет тигра вместо Антонио, потом все же выучит уроки вместе с Мирабель и, вернувшись в свою комнату, долго простоит под горячей водой, потом положит Луизе под дверь какую-нибудь сладкую булку в качестве извинений за украденный момент и завалится спать беспробудным сном в надежде на то, что утром все это как-нибудь да забудется. Не забылось. Хотя поначалу все шло довольно неплохо: ни одного Напоминания о прошедшем вечере за завтраком, кроме Луизы, довольно уплетавшей большой сахарный крендель. Ни одного напоминания на базаре в шумной толпе людей. Ни одного Напоминания днём, в рабочее время, только размеренные движения сильных рук в поле и весёлые песни проходящих зевак. И вот, когда он почти уже надеялся, что кары небесной за украденное счастье ему не светит и, развлекая детвору, весело носился возле Каситы, она, наконец, решила напомнить о себе. Не то, чтобы в этом была большая необходимость. Сперва неприметная, не вызывающая желания подойти и познакомиться, даже недоброжелательная, она оказалась просто очень приятным человеком. Из рода таких, на которых чем больше смотришь, тем больше хочешь продолжать смотреть. — Камило, тут тебе принесли чего-то, — выйдя во двор, своим привычным негромким голосом сказала Долорес. Ее беременный живот немного выпирал из-под красивой красной юбки. Она вручила ему белый конверт и пакет из плотной бумаги. Аккуратно поддев пальцем краешек, он достал оттуда аккуратную открытку с ажурным рисунком по краям. На небольшом листе, как казалось сначала, был изображён он — такой, как на многочисленных росписях в поселении. Но Камило слишком любил находить в людях скрытый смысл, слишком хорошо его понимал, хотя, может быть, просто принимал все слишком близко к сердцу. На этом рисунке он был легче и проще, смелей, характернее. Он был… живым человеком? «Мне очень жаль, что я перепутала вас с Луизой. Прости, что поставила тебя в неловкое положение. Впредь я постараюсь больше не совершать ничего такого. Ещё раз прости.» С первого взгляда кому-то могло показаться излишне формально. Камило считает, что, когда кажется, надо креститься. В темном пакете ничего не было. Мадригаль перевёл вопросительный взгляд на сестру. — Оттуда очень вкусно пахло, — извиняющимся тоном сказала она, погладив себя при этом по выпуклому животу. — Хочу ещё такого печенья. И Камило точно знал, где он окажется в ближайшее время, в дверь какого деревянного дома постучится. Даже сильно подозревал, кто ему откроет. Даже знал, что скажет на ее неловкое «привет». — Ты очень красиво рисуешь. Сестра просила ещё печенья. Тихий смешок. — Эээ… ну ладно. И он снова оказался в чистом маленьком домике, снова присел на стул, снова услышал звук кипящего чайника, получил по рукам, когда потянулся к круглым булочкам с беловатым налётом. — Я сейчас нормальные пряники принесу. — А это что? — Так, жамки. И он пил чай за маленьким столом, ел эти странные штуки, говорил, говорил, говорил. Рассказывал, как получил дар, как учился играть на гитаре, как не очень любит кашу и обожает сырные лепешки, как был удивлён дяде Бруно и как он ждёт своего племянника. Он говорил так, как не говорил, наверное, никогда. И слушал, слушал, слушал. Про вечно вредного брата, про маму, папу и сестру, которые остались жить на севере, про очень красивую и умную тетю, про учебу в стране, где до моря рукой подать, про войну. — Так почему тебе просто не вернуться на север? — Иногда ты просто там, где должен быть. Мне тут нравится. На следующий вечер он принёс гитару, потом они бегали смотреть на прибрежные водопады, потом сравнивали книги, рисовали, говорили, говорили, говорили. Это было странно. Но чертовски весело.