Что написано пером…

В мрачных оковах меркли глянцевые пластины линз. — Хочу представить вам… Из-под необыкновенного мерцания плеяд выглядывали они — глаза, полные той, казалось бы, очаровательной хитрости, той загадки, скрытой под тяжёлой усмешкой. Абсолютной рациональности и чёткости, скрытых за экраном всякого гаджета. Людям нравилось наблюдать за тем, как чьё-то творение ломают на части, отламывают по крохотному кусочку и разжёвывают до хруста зубов. Цукишиме нравилось рушить грёзы и благоговейную негу пред глазами автора и его преданных читателей. Понравиться ему — сложно даже настолько слишком, чтобы употреблять слово «очень». Обвинить в несправедливости — невозможно. Цукишима действовал всегда чётко и по делу. Без излишнего яда юмора, конечно, не обойтись, но ведь и мы с вами не безгрешны. Цукишима был волен делать то, что хотел и как хотел. Безоговорочно. — То, от чего сегодня будет закладывать уши, — тонкие пальцы устремились ввысь, держа в руках диковинную книгу в мягком переплёте. — Советую приготовиться к нашему отвратительному путешествую в измерение «одна строка глупей другой». Когда фокус пришёл в норму, позади восстал натюрморт книжного стеллажа с оригинальным занавесом в виде полупрозрачного тюля. И лик Цукишимы, освещённый утренним светом, воссиял в объективе своим привычным выражением. Не будем троекратно вдаваться в подробности, но было понятно — о чём поговорить определённо найдётся. Без единого слова Цукишима моргнул на камеру и, удостоверившись в том, что запись успешно идёт, речь его, ровная и грамотная, полилась сквозь плотину. Спектакулярный артист знает своё дело. Сперва пара слов о скудном, действительно безвкусном оформлении, затем — что-то поинтереснее. Без пылинок. — Итак, касаясь внутренностей, хотел предупредить, экспонат индивидуальностью не блещет, — Цукишима показательно раскрывает книгу на случайных страницах, скользя подушечками пальцев меж строк. — Никакой информативной ценности. Персонажи — кактусы в Атлантическом океане, ни туда ни сюда, улавливаете? Я тоже нет. С каждым перелистыванием страницы под тяжёлой рукой Цукишимы ты понимал — этот парень не боится ничего. Этот парень не умеет улыбаться не оскалом и смотреть в объектив без острого-острого осколка во взгляде. Азарт расцветал под гущей снега всё ярче и ярче. Огня не было, но присутствовал терпкий запах тлеющих страниц. Каждое слово произведения в руках Цукишимы тлело до однородной золы. Так и только так. Цукишима поднимал глаза и каждый раз исподлобья смотрело уже нечто иное. Это заставляло тебя смотреть в его глаза до конца торжества. Слово похвалы из его нечестивых уст — невероятная удача. И если одно такое приходилось на сотню — повод ликовать. — «Мы словно кровь в наших венах…» — озвучивает фразу одного из главных героев, параллельно приподнимая брови. — Что я там говорил о внутренностях? Ах, да, такие повороты событий подвластны только автору сие произведения. Двадцать страниц назад между главными героями растекалась раскалённая лава, а с того момента прошло всего два, — два! — диалога между ними… Губы дёргаются в кривой ухмылке. Время бежит, а Цукишима догоняет. — Что касается сюжета… Сейчас пойду поищу, — он пропадает из поля зрения, дабы всего спустя секунды крикнуть. — Не нашёл! Снова. — Иногда я просто не в силах понять кто это писал — ученик начальных классов или всё же дошкольник? И снова. — Тогда, читая эту книгу, я всё размышлял между строк: «а ведь даже и про усы шутить не нужно», конечно, ведь к концу у персонажей то и дело что-то пропадает, то мотивация, то характер… Бесполезно спорить. Объект обсуждения испепелён без остатка. Под самый конец было предельно понятно — книга эта среди масс отвергнутой литературы ничем не отличалась. Не было в книге той мысли, за которую, казалось, можно было бы зацепиться. И Цукишима после пары прочтений видел это насквозь и даже глубже. Автор красуется на обложке трагичными символами: «Куроо Тецуро». Тёмные глаза дырами зияли где-то далеко-далеко, прежде чем закрыть видео незнакомого книжного критика.

***

С какой стороны на книгу не взглянешь, так просто всё об её авторе не узнаешь. Может казаться, что содержание — это и есть автор, его некое существо. Однако художественная книга не скажет своего мнения в лицо. Этим такие книги и интересны. Да что там книги! В каждом произведении потребитель волен найти себе что-то своё, спрятаться в уголок, понятный ему, и с придыханием выразить: — «Так вот оно что на самом деле!» После некоторых слов Куроо всё больше понимал, что его книгам сказать больше нечего. Ничего там нет, кроме явных истин. Ничего там нет, кроме навеянных чувств. Да, в прятки он играть негораздок. Поэтому сейчас, перечитывая одни и те же страницы из раза в раз, Куроо не мог сообразить, а что же в самом деле не так? В чём он так прогадал, раз чей-то глаз смотреть в его книгу не может. Сначала он был зол из-за появления негаданной загадки, после — разбит. Потому ныне он лежал посреди кучевых облаков одеяла. Чиркал ручкой поверх страниц собственной книги. После каждой поправки она будто бы становилась легче в его руках, но когда новое слово вновь было замазано, всё возвращалось обратно. Куроо понимал, что занятие это предельно бессмысленно, а после осознания перелистывал на две страницы вперёд. Когда рождался новый шорох, где-то вдали что-то выло и кричало. Он знал, что отчаянный зов был не слышен другим и потому продолжал листать-листать-листать. Так он лишь штопал свои душевные раны, однако новых идей у него в голове не зарождалось. И в самом деле меланхоличная сцена в итоге прерывалась яркой краской в дюнах внутри Куроо. Он знал, что он делает. И в самом деле понимал почему. Он понимал также, что это — совсем не он. Настоящий Куроо берется за новую идею и не отпускает её, пока не сможет поставить точку с горстью достойной гордости. И через пару дней он обязательно возьмётся, чтобы стать на шаг, на слово, на букву ближе к финишной черте. Он любил драматизировать даже слишком, чтобы можно было описать это словом «очень». И всегда завершал одинаково. Ему не нужны были ножницы или клей, чтобы исправить ситуацию. Ему нужны голова и средство вывода перед ней. С первым пунктом порой приходилось бороться, однако рано или поздно Куроо находил и то, и другое. И тогда пальцы били по клавиатуре, точно в четвертном ритме. Точно стук под руками его совсем не зарождал страницы-страницы-страницы. Точно в стуке этом не крылось так много, как могло показаться со стороны. Хотя Куроо уже не был уверен. Было сложно говорить, когда прекрасная история любви, спрятанная под озером переплёта, становится чем-то бездарным по словам кого-то. Когда на парах своего подъёма в литературном обществе тебя отталкивают на несколько пролётов обратно. К сожалению, Куроо был из тех, кто поднимется с пыли и вновь сделает шаг. Ступень за ступенью. Слово за словом. Так и рождается новое. Куроо не называет имени, но оно шепчет ему между строк. Шепчет о том, что он обязательно доберётся. Шепчет, что будет лучше. Шепчет и оно получает ответ. Но всё это потом. Когда лицо Куроо станет хмурым. Когда перед глазами померещится. Когда вблизи послышится. Когда пальцы застучат по клавиатуре. «Tsukki Key».

«Поиск».

Биография, дата рождения, социальные сети, ряд красноречивых видео. Куроо даже завидно становилось. Чем дальше он листал неизвестные сайты, тем меньше он понимал, что ищет. Когда в глаз стали попадать фотографии критика из соцсетей, то Куроо со всей уверенностью напомнил себе, что пришёл не за этим. Решение изучить другие видео критика пришло ожидаемо быстро. Было удивительно, почему он и вовсе не сделал это сразу. Взмах руки отпустил всё, что было до этого. И с каждой минутой голова его ложилась всё ниже. Нос его скрылся в подушке. Слышать голос, что несколько дней назад рубил топором по сердцу, было в крайней степени неприятно. Радовало только, что теперь он наблюдал происходящее на экране не со стороны бедолаги-автора, а со стороны зрителя-обывателя. И был теперь Куроо впредь не особенным. В ином обзоре были сказаны слова не пуще прежних. И упрямый нрав не позволял ему нажать на паузу. На третьем ролике Куроо в полной мере осознал трагичность ситуации. В своей голове он не хотел понравиться критику. Не хотел понравиться Цукишиме. Не хотел попасть в тот топ книг, которые он советует в конце каждого своего видео на обзорную тематику. Хотел лишь одержать победу. И этого хватало. Сполна. Почти. Куроо взвыл и опрокинулся в кресле на спинку. — Что, радуешься? — саркастично бросил он изображению критика на мониторе. — Сам-то бы книгу смог написать? Видео нынешнего соперника стояло на паузе, работа над новой историей — тоже. Оправдывался Куроо тем, что совсем не знал, с чего начать. Начать очень сложно, а если у тебя и идеи по нулям, то задача равносильна поиску купюры в пустом кармане. Чудеса такие творят только фокусники, да и те купюру имели заранее. Он не ведал ничего — ни порыва вдохновения, ни весла гениальной задумки, ни капли информации о том, что понравилось бы Цукишиме. Тьфу ты! И без последнего обойдётся. Сначала — ты сам, затем — все остальные, а уже после — Цукишима. Звучит как тост. Куроо ухмыльнулся, глядя от задумчивости в сторону. Перед глазами его выросла белая стена. Нет, не палата психиатрической больницы, просто туман. В надежде на то, что в голову придёт оно — зерно Эдемского сада, воплощающее идеальную идею. Вот же! Оно рядом! Совсем-совсем! Ах, всего лишь муха на мониторе! Какая досада. Куроо смеялся. И бил пальцами по клавиатуре в поисках своей гениальной идеи, а из каждой мухи делал настоящего африканского слона. Лазурные озёра и пещеры с кривыми гоблинами? Нет. Может, лунный остров в уголке космоса? Нет. Африканский слон? Точно-точно. — Ну, хватит! — Куроо отгоняет муху куда подальше от рабочего места. — Совсем ты мне не помогаешь. Африканский слон так африканский слон. Только пусть слоны остаются в Африке, а про мух мы писать не будем. Порой случается такое, что в голову наконец доходит, что сидением на одном месте гениальности не добьёшься. Куроо это осознание навещало с завидной регулярностью, но он пытался игнорировать существование его настолько долго, насколько мог себе позволить его затекающий позвоночник. И если в любом другом случае он просто переменит своё местоположение с кресла на кровать, то ныне был особенный, иной. Прежде чем хлопнуть входной дверью, Куроо даже не забыл полить увядающее растение на подоконнике и, конечно, подмигнуть собственному отражению, так, по старому обычаю. По пути он не будет разглядывать глубокую высь, что становится всё чудесатее и чудесатее. Не его это, обходить каждый зелёный лист стороной. Он просто верит в то, что завтра огонёк не угаснет. И делает шаг без оглядки под ноги. На другой день Куроо удалось уловить в ряду роликов на канале Цукишимы что-то новое. Поначалу всё начиналось, казалось бы, как это случается обычно. Однако тон, коим одарил критик это видео, отличался необычайно тихим тембром. Куроо замечал это и рисовал в голове галочку с таким проницанием, будто отыскал разгадку на середине книги Агаты Кристи. Вот — он вздымает произведение ввысь и напоказ листает страницу за страницей. Название сию произведению — «Признание». И замысел её совсем не в романтическом признании. Когда начинает негаданно с плюсов, то кажется, вот-вот, и губы его наконец лягут в прилежной улыбке. Этого не случается. Хитрая ухмылка сопровождала его до последнего, пока Куроо впитывал каждое слово, сказанное им на записи. Никогда Куроо не думал, что станет прислушиваться к советам человека, который запросто взял и утопил твою книгу в плесени. Самому Цукишиме в общем-то ничего от этого не станет, а вот плесень, между прочим, цветёт и благоухает выше крыши! Куроо врал. Врал до этого и соврал бы сейчас, если бы сказал, что не желает приглянуться Цукишиме. Желает понравиться страницей не хуже, чем той, что скользит под худыми пальцами критика сейчас. Но это было лишь желание, рождённое пожарищем гордости и мести. Куроо знал. На секунду он вспомнил, что на два года старше его. Это было даже глупо. Но он привык к этому чувству. Не считал стыдным ничего, что вполне приемлемо. Интересно, чем Цукишима интересуется помимо дрянной литературы и собственных очков? У каждого сумасшедшего есть своё потайное увлечение, верно? Куроо, кажется, нашёл себе ещё одно такое. Может, и книгу про это написать? «Разум и безумие». А что? Ничего так. — Может, ты уже и не помнишь меня? — Куроо поставил видео на паузу, когда ровное лицо Цукишимы встало в чёткий профиль. — Каждый день, небось, всякую дребедень читаешь, умник. Ну, ничего, я тебе напомню. Щёлк. Вкладка закрыта безвозвратно, ибо идея у Куроо зарождалась стремительно скоро. Он ещё не знал, но что-то там определённо есть. И всё же — импровизировать он умел лучше, чем обдумывать каждое слово вплоть до кончины. Это он знал в себе достаточно хорошо, чтобы принять первое верное решение.

***

Просыпаться от уведомления о сотрудничестве всегда приятно, хоть и просыпаться Куроо не любил. За последние недели Куроо успел напрочь позабыть, что его прошлая книга приобрела какую-никакую, а всё же популярность. На днях он пробегался по старому тексту почти трусцой, понимая, что видит там всё меньше и меньше ценности. Так и самооценку можно пробить, что пол на дощечки развалится. К счастью, Куроо был непреклонен. И когда на экране высветилось заветное письмо, чувствовал он себя неустойчиво. Ещё месяц назад он бы прыгал выше потолка и пробивал бы уже его. Радости полные штаны, как говорится. Сейчас же он поддавался сомнению. Раз произведение перестало быть любимо автору, то зачем оно кому-то ещё? Помнится, он уже наступал на эти грабли. Сначала — ты сам, затем — все остальные. Кто там шёл дальше? Критик нагловатый? Куроо ещё подумает над этим вариантом. Позже. Не сейчас. Точно. Пусть и моральный долг Куроо трепал знатно, он ясно понимал, что отказываться нельзя. Сотрудничество, хоть и с небольшим, но всё же издательством, пошло бы на руку. Вдобавок идёт возможность дохода и плот в дальнейшем развитии в сфере. Здесь и думать толку нет. Всё и так понятно. Куроо смотрел сквозь пальцы, когда отвечал на предложение издательства. К тому моменту он сидел за включённым компьютером и волосы его уже больше походили на что-то человеческое. Куроо широкой ладонью зачёсывал гриву назад и забывал о них насовсем на ближайшие пару часов. После истребления клавиатуры, он проверил текст на содержание ошибок и опечаток трижды. Ещё минуту держал палец над клавишей отправки и таки сдался. Бам! Отправлено. Пусть пляшут и радуются, а Куроо пока что подумает, чем бы таким залечить душевные раны. На память, конечно, пришло кое-что, но Куроо напомнил себе о том, что время ему дано на написание нового произведения, а не на наблюдение в одну точку. В одну хитрющую и многозначную точку такую. Многоточие какое-то. Или запятая. Куроо втихую хохотал, представляя недовольное лицо Цукишимы с запятой заместо рта. Куроо враз вспомнил, что они с Цукишимой не знакомы ни дня. Ну, может, косвенно, но это всё не то. Хотя и в этом что-то было. Но Куроо не решался распутывать лозы в джунглях. Вот на жарком пляже… То-то дело! А-то джунгли им подавай. Ишь, разгулялись как. Файл пред распахнутыми глазами. Пальцы стучат по клавиатуре. Всё, как было до этого. И всё это развивалось слишком быстро. Потому что в голове Куроо порой переставал кликать Цукишиму Цукишимой. Откуда это «Цукки» в названии канала? Хоть он и никогда так не представлялся. Интересно. Интересно-интересно-интересно. Вдоволь.

***

Он дошёл до такой степени, что текст его грамматикой порой походил на «как слышим, так и пишем». Дело подходило к концу лета. Воздушные шары фантазии Куроо клонились всё ниже к земле. Он ждал момента когда те лопнут, сев на сухой асфальт, но знал, что успеет оттянуть этот момент. Было сложно. Особенно когда в голове назревает множество событий, никак не связанных друг с другом. Было сложно, потому что моменты эти он соединить между собой не мог. Никак не получалось. Ох уж эти писательские муки! Потому временами, собираясь с новыми силами, но бил по клавиатуре вновь. И с каждым ударом он ощущал, как концы его пальцев делаются раскалённым металлом. Моменты-моменты-моменты. Идея, которая витает в воздухе, но он не в силах до неё дотянуться. Момент, что лежит на ладони, но не может оказаться осуществлённым. Это было неприятно. Ведь Куроо никому не мог поведать о своей печали. Он не сдавался. И искал дальше-дальше-дальше. Даже когда месяц пролетел за плечами. У него были результаты. Весомые, причём, результаты такие. Он, казалось, готов был поведать о своих успехах всем вокруг, но когда оглядывался, то не видел никого. Это напомнило ему, что он перестал покидать свою комнату порой целыми днями. Для него это никогда не являлось нормой. Всё доползло до того, что на телефон его прилетело сообщение от него. От даже-не-пытайся-меня-вытурить-друга. Куроо словил джекпот этой жизни! Однако проблема всё ещё не была решена. У Куроо чесался язык. И ему стоило упорядочить всё в своей голове, прежде чем продолжить книгу. Он уже рассказывал другу о своих писательских похождениях. Он даже читал его прошлую книгу. Вернее, пытался. Пару страниц точно, но, к сожалению, дисплей приставки оказался в опасной близости. Он, конечно, говорил, что ему понравилось, однако на это Куроо только вежливо улыбался, сводя брови. Он не обижался и не упрекал. Он всё предельно понимал. И улыбался по прежнему, когда читал сообщение от друга. Куроо отвечает, что всё в порядке, но одна проблема всё же имеется. Нет, было две проблемы, но одна из них пока должна остаться в тайне. Первая же — освежиться, поэтому им вскоре нужно непременно увидеться. Куроо получил ответ с содержанием наподобие «лучше бы я тебе не писал» и вместе с тем же «ладно я согласен». Всё, как было когда-то прежде. Алмазы съезжали с густых лиственных зарослей. Конечно, достаточно сложно было назвать пару рассыпчатых стволов зарослями, но Куроо в гиперболах мастер. И в нитях, вшитых в зелёные пластинки листьев. Вообще это как-то называется, но писательство на то и есть писательство: не знаешь — скрой за метафорой. Прокатывало не всегда, но вполне. Может, справочник советов написать? Ах, рановато-рановато. Вот выпустит книгу, прославится, и тогда! Заживёт! Этот план привлекательней в стократ. Только бы не обернулось всё дурной околесицей вновь. А там и посмотрим. И всё-таки приятно на природе (настоящей городской улице Токио). Особенно после дождя. А коли ещё и солнце покажется, так вовсе запоёшь! Он шёл и напевал какой-то знакомый мотив. Вслух ли, в мыслях ли — не ему известно. И только сейчас Куроо понимал, насколько были трагичны обстоятельства его внепланового карантина. Он шагал, а чудилось, точно ноги его увязают в горячем песке по лодыжку. Это напоминало давние времена. Пляж. Волейбол. Мяч. Море. Воссоединяем. Пляжный волейбол. Мяч в море. Впрочем, могло быть и хуже, правда? Ну, с этим разбираться он точно не намерен. Хотя от пляжа не отказался бы. Мечты-мечты. Заместо шума волн, которые поедают пляж по кусочкам, был гул машин, который поедал уже его. Куроо остановился. Занавеска тени на стенах здания висела бездвижно. Хрупкое явление, созданное по законам сатиры светом, эта тень. Куроо раздумывал недолго. Пришагал он в самый раз по времени. Пару раз он моргнул за фиолетовые шторы витрины, за коей крылся лабиринт магазина. Но просветление пришло быстрее, чем успело об этом понять само. — Кенма! — хлопок по спине. Гораздо меньшей силы, нежели произведённое впечатление. До этого Кенма мог позволить себе замереть в стойке солдатик-генерал-искривлённый-позвоночник. Теперь же осталась только трагичная действительность. С лицом настоящего ужаса. В самом правдивом смысле. Да, и такое случается. В простонародье это явление называли сожжение Куроо Тецуро, но об этом сам Куроо пока что не ведал. Искривлённое лицо Кенмы пока что более развлекательное, нежели прыгание через костёр. И длани его грешные потехи не ведали. Авось не годятся более ни на что. Это можно было прочесть по лицу того, кто под руку попался, но Куроо всё предельно понимал только от того, как глаза Кенмы двинулись ему навстречу. Куроо помахал руками в свою защиту, но грехи, конечно, почему-то не отмолил. Следующая станция — магазин, в который они и направлялись изначально. Ненадолго двое задержались у дверей, болтая о чём-то легко, словно и не было этого пробела длинною в месяц. Точнее сказать, болтал — Куроо, говорил — Кенма. Хоть и за тот короткий промежуток Кенма успел спросить Куроо о причинах отсутствия за последний срок, тот отвечал неполно. Но знал, что обязательно всё расскажет. Потом. Скоро. Чуть позже. Потому что делиться сокровенным друг между другом у них — не редкость. Что-то само собой разумеющееся. Когда они шагнули за дверь магазина, то вокруг всё будто бы оделось в цветное стекло. От поворота головы витраж мерцал-мерцал всё новым цветом. Здесь не было тёплого мокрого асфальта, но место это ни в чём не уступает. Кенма кивнул, Куроо показал большой палец. На этом и разошлись. Первый — в игровой отдел, второй — современная литература. Да, сразу двух зайцев. За это стоило держаться, чтобы порой заходить сюда вместе с другом детства. Чтобы на обратном пути Куроо опять начал рассказывать о книге, которую купил. Чтобы на следующий день жаловаться, что не может её дочитать. Чтобы это выглядело так, будто он был знаком с сюжетом заранее. И чтобы точно понимать, что молчание — не знак полного безразличия. Может, совсем чуть-чуть. А так, совсем нет. Дружеское такое молчание получается. Правда? Да-да. Совсем так. Чтобы не пришлось повторять себе о том, что всё хорошо трижды в минуту. Потому что притча о доверии — совсем другая притча. Потому что притча — у каждого своя. И аннотация для каждой жизни — тоже. Однако, к удивлению, сегодня у Куроо не представлялось определённой идеи в то, кого бы он хотел забрать в свою семью с книжных полок. Взглядом блуждал он с названия на название, пытаясь то ли найти что-то знакомое, то ли интересное. Рано или поздно приходилось понимать, что если первый вариант отпадает, то со вторым придётся чуть напрячься. Интересную книгу по названию не факт что сыщешь. Однако сегодня ему везло с первым вариантом. Среди книжной ограды чуть выпирала среди других лишь одна книга. Куроо бы в жизни не обратил на неё особое внимание, если бы не происшествие последнего месяца, которое влияло на него с каждым днём, казалось, всё больше. «Признание». Интересно. Книга в руках без сомнений. Аннотация перед глазами. Куроо простоял на одном месте ещё достаточное время, чтобы пролистать три первых страницы книги, заполненных текстом от и до. Решение своё он так и не изменил. Потому достаточно быстро расправился с покупкой и молнией на рюкзаке. И ноги его понесли совсем в другую стезю. — Жесть. Куроо выглянул за плечо Кенмы, разглядывая длинных существ на упаковке диска. Проникновенное внимание Кенмы тотчас испарилось. Впрочем, он уже почти выбрал. — Ты о себе? — Козуме возвращает один из дисков на место, но при том «жесть» оставляет у себя. — А мне больше тот нравился. — Только не говори так, будто тебе не всё равно. — А мне и не всё равно! — Куроо упирается ладонями в боки, устремив подбородок ввысь. Только Кенма к тому моменту уже отошёл от отсека с дисками. Теперь Куроо выглядел скорее трагично, нежели торжественно. Но и без того пришлось обойтись. — Я взял «Признание», — молчание Кенмы означало «продолжай». — Она о людях, которые отличаются от общей массы и пытаются найти признание от других людей и себя самих. — Обычно ты такое не читаешь, — Кенма с подозрение моргнул на него. — Люди меняются! — Куроо выглядел гордым, на что Кенма только безучастно мыкнул. — А вот у тебя всегда одно и то же, не тебе судить. Кенма только закатил глаза. Всё было в порядке. Самое главное — он знал, что слова Куроо ни на что не повлияют. Да и его собственные слова тоже. Кажется, это было совсем неудивительно, чтобы думать об этом. Потому он молча продолжил путь, провожаемый тягучим взглядом Куроо. И, конечно, прерываемый тенями, ластившимися по городской шири красными дорожками. Под клокотания городского шума и редкого всхлипа небольших луж под подошвой. — Не пропадёшь больше? — Кенма спрашивает невзначай, когда они, казалось бы, собирались расходиться по домам. — Постараюсь, — отвечает не сразу. — Так и не расскажешь? — он наконец-то смотрит Куроо в глаза, слишком серьёзно, чтобы это было на него похоже. — Это даже смешно, — Куроо в свою очередь не скрывает веселья, но уже понимает, что веселье его чуть прикрыло свой бездонный ларец. — Ты зря переживаешь. — Я не переживаю, — Кенма отворачивается и становится даже жаль, что пришлось сбавить его пыл. Куроо сначала молчит. Стоит на одном месте и песок, в котором он утопал днём, давно уже остыл. — Знаешь, а ведь он в своё время победил на олимпиаде по математике… — Хорошо, теперь я всё понял, — Кенма выдыхает и во вздохе том не удаётся ему скрыть облегчение. — Нет, ты не понял, — Куроо улыбается широко и настолько беззаботно, точно лицо его сделалось густо разбавленной акварелью. Он знал, что был прав. Прав настолько, что хотелось засмеяться вновь. — Не понял ты. — Как скажешь, — в вечерней тени растворилась и улыбка Кенмы. И тайна осела ниже холодной травы. Ниже ветра, дрогнувшего над землёй. И исчезла там, где закончилась сегодняшняя встреча. Когда стёкла окон завернулись в вечернюю тьму.

***

До того момента как новая книга не окажется изученной вдоль и поперёк. Пока обратной стороной не сроднится со столом. Пока не станет свидетельницей ритуала повседневной жизни Куроо Тецуро. И пока пальцем он не поцелует последние строки. Теперь можно было с лёгкостью утверждать, что «Признание» стало коренным жителем комнаты Куроо. Куроо, который каждый день зачем-то садится за светящийся прямоугольник, накрыв уши чёрными полушариями. Каждый день с того дня глядит в одну точку и отвлекается лишь изредка. И когда книга наконец встанет на широкую полку, то стукнет её нахождению здесь время, на людском эквиваленте больше месяца. Всё чаще по стёклам бродил сердитый ветер. Солнце тихо дремало под серым покрывалом. Куроо бы тоже подремал. И всё же как шустро сбежало лето. А вместе с тем и сладкий сон растворился в постели. Как-то совсем печально получается. Хоть работа над книгой была почти закончена. Только вот муха, с которой начиналась эта история, скоро от холода в анабиоз свалится. Да, пока что все потенциальные питомцы Куроо заканчивали одинаково. Самим бы живым остаться в условиях дикой природы. А-то каждое утро одно и то же: компьютер шипит, конфорка скалится, зеркало щетинится. Куроо боролся, вручную выводя университетский проект на несколько страниц. Порой он возвращался на Землю. Открывал одну из вкладок на выбор и либо писал, либо слушал и смотрел. Не знал, зачем ему второе в списке приоритетов, но, как говорится, чем бы дитё не тешилось. Хотя вешаться тоже приходилось. Если зашторить глаза, то можно увидеть обложку «Признания». Одни говорят, что это болезнь, другие — народная легенда, третьи же — психиатры Куроо. Они уже говорят, что с голосами в голове лучше беседовать поменьше. А Куроо и не беседовал. Ему просто не хотелось признавать, что вкус у Цукишимы всё-таки имеется. Повезло просто. Так на полке у Куроо появилась и вторая книга по советам критика, и третья тоже, и четвёртая. Последнюю он ещё не раскрывал. Мало ли ещё зашипит да заскалится, как в Гарри Поттере было. Поэтому повесть про народ под Ниагарским водопадом отложена в дальний ящик. Куроо бы ещё свою повесть закончить. И выспаться было бы хорошо. И проект дописать. И… А впрочем, на пока что достаточно. Пока что Куроо прыгает со строки на строку. Понимает, что до конца остаётся вот-вот совсем немного. Песочница в сравнении с глубокой пустыней. Однако же, когда Куроо вновь делает заплыв, то из воды он выходит сухим. Куроо оправдывал себя, ведь он автор, а собственное творение автору всегда кажется каким-то не таким. Как если бы можно было сказать, что у квадрата вовсе не четыре угла, просто потому что ты так видишь. Это не то чтобы спасало, но чуть успокаивало, чтобы взяться за лопату и продолжать грести песок в свою пустыню. Чувство того, что скоро всё подойдёт к концу — невероятное явление. Чувство, когда всё закончилось — явление совершенное. Куроо чувствовал, что оно грядёт. Под навесом серых дождей и сверкающих гроздей драгоценных камней на редеющей листве. Это было хорошо. И этим словом слагалось всё, что вставало ввысь пред ним. Куроо был полон. И силы, прежде всегда наполнявшие его, возвращались небывалой стрелой. Каждый день встречал и провожал его ласковой улыбкой. Куроо подхватывал и улыбался сам. Так, как это было всегда. До того момента, как он понял. Когда стол стал гол. Когда книги по совету критика были прочитаны. Когда песок с детской площадки был исчерпан. Когда чувство совершенное достигло его. Он понял. А с какого перепугу Цукишима будет читать его новую книгу? Куроо — совершенно случайный, такой же неизвестный автор, как и то множество, что уже прошли сквозь записи Цукишимы. Кажется, Куроо мог попасть под раздачу совсем по неволе судьбы. А вот второму разу быть не дано. Куроо вздумал об этом, ставя точку подле последнего слова своей повести. Совсем ещё новорождённой, но благополучно законченной. Этим можно гордиться, правда? Только редакции не хватает. И читателей. И Цукишимы Кея. Задачи не из лёгких. С одной стороны, почему бы взять да и не заявиться в сообщениях критика. Якобы, дела обстоят так и так, не мог бы ты, так сказать, простить-забыть-помиловать да в деле благородном подсобить? Все мы люди, в конце то концов! Только в таком случае он сильно рисковал. И этому риску поддавался тот шанс, который тотчас можно сквозь пальцы упустить, а сил было потрачено с жизнь одного шахтёра. Может, он снова чуть преувеличивал. Может, он правда не слышал своё подсознание, раз сделал совершенно вульгарный выбор. Может, это доставляло ему кураж. Может, это был просто Куроо Тецуро. Если бы да кабы. Порой принять решение сложно, но Куроо уже ничего не терял. Он знал, каким способом может привлечь критика к чтиву. Он знал и то, что сделает это. Не потому что это единственный способ, а потому что от него внутри разгорался огонь, какого не сыщешь на всей планете, стань она одним большим кострищем. Или он снова преувеличивает? Неважно. Неважно-неважно-неважно. Потому что пальцы дрожат. Приятно. Потому что надежда умирает последней, а в его случае — не умирает вовсе.

***

Портьеры утренней зари тихо раскрывались. Это происходило вновь. Потому что в мрачных оковах меркли глянцевые пластины линз. — Вот мы и встретились снова. Цукишима был тем, кто говорил начистоту. Возможно, не всегда это был точный и единственный взгляд. Возможно, он слишком сложный уровень, чтобы победить в этой игре. Он никогда не откажется от своих слов. Слов было много. Иногда они походили на горячие пули, иногда — длинные стрелы. Однако было у них одно общее явление. Они никогда не попадали мимо. Каждый может говорить то, на что горазд. В этом он ничем не отличался от других. И это было уже отнюдь не его недостатком. Цукишима Кей — нечто тяжелое, но от этого он не становится хуже. Правда? — Куроо Тецуро. Улыбка его, всегда насмехающаяся над чем-то или кем-то, не изменяла своего образа и сейчас. Лицо его — стеклянное изваяние. Непрозрачное только. И рухнет если с высоты, то не разобьётся. В руках он крепко держит книгу и страницы гладит. Кажется, ничто не предвещает бури. И горизонт чист да синь, и солнце ясно. Пока страницы, почти хрустальные, не раскрываются с треском. Пока на первой не появляется трещина. Пока губы Цукишимы на эту трещину не начинают походить. Когда он говорит, то трещина обращается каньоном. Пустыня-пустыня-пустыня. Дыхание замирает. Тишина в паузах между слов подобна выныриванию из воды. — Мне льстит, что ты посвятил книгу мне, — стальной смешок. — Однако ты знал, что это за книга и кто её автор. В следующий раз, прошу, не забывай. Треск следующей страницы. — Ты назвал это «К цели», — Цукишима поднимает книгу обложкой к камере. — Но ты забыл учесть и то, что главные герои к цели, как я вижу, так и не дошли. Треск, возможно, прошёлся не только по следующей странице. Цукишима глянул исподлобья и вдруг мелькнуло нечто нагнетающее. Или так казалось только одному, кто половину слов мимо ушей желал пропустить. Глаза Цукишимы были созданы для того чтобы в чае с молоком размешивать подобно мёду, а не смотреть так остро-остро-остро. Не созданы они для того, не созданы. И он пока что не признает, что тому на самом деле чертовски идёт. Потому что чем дальше идёшь, тем кипа в руках всё ниже к земле клонится. И ветер по спине гладит так, что уже носом в песок готов нырнуть. — Ты пытаешься, но до конца не доходишь, смекаешь? — тяжело-тяжело. — Ты гребёшь веслом, но стоишь на месте. Треск. Книга закрывается громким хлопком. Впрочем, критик аккуратно кладёт её на стеллаж поблизости. — Но… — он хмыкает и чередует взгляды с объектива и назад. — «К цели» — это бессюжетная и, — выдох. — бесцельная франшиза, однако что-то в этом есть. Фокус переплыл на другой берег. Силуэт Цукишимы восстал в рыжеватой полутьме, а за окном всплыло чёткое очертание высокого ствола. И редкие листья где-то в зазорах тонких рук-ветвей. Всё замерло. — В следующий раз советую не браться за дело, не зная того, что хочешь получить в итоге. Без какой-либо идеи и задумки, малейшего представления о сюжете, — короткая улыбка. — Добрый Цукишима закончился, если что. Советую прикрыть уши, если вы — персонажи книги Куроо Тецуро. А дальше — как обычно. Более подробная информация о новорождённом произведении, которое ещё только раскрывает глазки на мир, тянется ручками выше и выше, плачет младенцем. Шутки, что уже не так сильно бьют по привыкшему сердцу. Взгляды, которые не вонзаются сквозь чугунный щит. И слова по делу. Вот эти ребята забегают по лесенкам в голову. Остаются там. Порабощают, так сказать. Плюсы и минусы расцветают в новом свете, а советы, вскользь брошенные на запись, не остаются неуслышанными. Треск всё ещё шумит в ушах, но что-то было громче. Что-то было взрывом, извержением, лавиной. И он этому чему-то внимал. Понимал, что настрой уже совсем другой. Понимал всё больше, потому что с чем-то был, в конце-то концов, не согласен. Это пугало. Это радовало. Пугало и радовало. Но Куроо Тецуро всегда идёт к цели. Всегда. Правда? — Договорились, Цукки, — тёмные глаза дырами зияли где-то далеко-далеко, прежде чем закрыть видео знакомого книжного критика.

***

Если Вы — настоящий Куроо Тецуро, а Ваш день начинается с горячего завтрака и сонаты Чайковского, то Вы, к сожалению, приверженец деперсонализации. Утро Куроо Тецуро начинается глубокой ночью, когда в голову вдруг стрельнёт. Когда блеснёт издали чей-то взор, который запечатлеть не в силах. И утро его начинается с одеяла на плечах. С жалобы на холод, хоть и окно на ночь сам отворил. Если Вы — настоящий Куроо Тецуро и свойственно Вам иметь цель определённую и взвешенную, то, возможно, Вы врёте самому себе. Занимательней было другое. И Куроо подтверждал снова и снова, когда день и за утро перевалит уже. Одни сутки вдруг другими сменятся. Дожди смоют гниющие листья. Подскочит туча золотая и наутёк пустится в серых валах хмурых небес. Возможно, это было самое время подумать. Возможно, Куроо не пытался выкопать корень проблемы. Возможно, пока что он был не готов признать что-то. Возможно-возможно-возможно. Всяко лучше, чем знать наверняка. Правда? Неведение — не то чтобы по-настоящему классная штука. Иногда необходимая, иногда неизбежная, иногда настолько лишняя, что после становится поздно. Куроо верил, что свои сроки он давно прошёл. Возможно, всякая фигня не портится и вовсе. Однако время для размышлений у него всегда было. Его никто не торопил, если не считать утреннее отражение в спальне. Молчание. Пожирает. Никто не спрашивает, озираясь: «Как дела твои?». Куроо не спрашивает сам у себя. И молчание это перебивает диктор за спиной, когда Куроо вновь раскрывает «К цели». Это было так давно, да? Будто и вовсе не ты писал. А вот эту строчку на двадцатой странице вообще впервые видишь. Ну нет, так это не пойдёт! Хотя бывали и другие мгновения в пучине этой безобразной. Когда вдруг плат расписной заприметишь в ряду символов. Когда вспомнишь, как солнце летнее резало комнату на лоскутья. И пучком изумрудная охапка листьев покачивается в свисте улицы. И в закутке твоём всё кажется тебе диво. На голову всё что-то приходит-приходит. И стало быть день убывает в разы быстрее. И резвиться тени перестанут по потолку совсем вскоре. На ум приходит нечто иное. Загораются фитили один за другим. Да и не до того уже было. — Кенма, ты где? — Куроо прикладывает телефон к уху и говорит громче обычного. — В километровой очереди, — Кенма тона не меняет и, к удивлению, слышно его великолепно. — Удачных поисков. — Замечательно, — Куроо вздыхает и бросает трубку. В ход идут быстрые шаги вдоль огромной людской гусеницы. В массе лиц было сложно заприметить одно. Особенно, если подсказок тебе не дали. Сразу как-то жалеть начинаешь о том, что лучше бы вы не скупились на билеты подороже. С ранним входом. И проблем бы враз меньше стало. Только поздно уже. Приехали, как говорится. — А? — Куроо подбегает. — Эй, во сколько ты сюда пришёл, раз стоишь в нескольких метрах от начала очереди? — Доброе утро, — Кенма убирает телефон в карман. Пока что. — Я знал, что ты придёшь к открытию, поэтому решил не мучать нас. — Кенма сегодня добрый? — Куроо был восхищён. Только методы благодарности хромали. — Ни капли, — смотрит на время. — Спасибо. Кенма кивает. И Куроо этого достаточно. — Я видел, что он будет здесь, — Кенма говорит несколько неожиданно, что заставляет Куроо напрячься на секунду. — Ты посмотрел это специально, потому что думал обо мне? — улыбается во все жемчужины, жаль только не смотрят уже на него. — Это из-за него? — Кенма непреклонен. — Знаешь, фестивали… Это всегда так круто, — тянет слоги, подмечает, что осталось всего-то пару десятков минут подождать. — Ясно, — Кенма не собирается продолжать, потому что умеет останавливаться, особенно при всём желании Куроо подурачиться. Настроение хорошее просто. Куроо переходит с пятки на носок и угукает. Рюкзак за спиной, что ещё утром казался непосильной ношей, незаметно потерял свой вес. Нет, не подумайте, никто Куроо не обокрал. И половину вещей он по дороге на близлежащую лужайку не выкинул. Совсем в другом дело. Хотя большая заслуга в этом стоит за Кенмой. Стоять здесь больше часа у Куроо бы спина отвалилась. Может быть легче станет. Ненадолго. Всё хорошо. Да. Всё просто замечательно. Куроо стойко предполагал, что у него будет вдоволь достаточно времени, прежде чем он доберётся до задуманного. Порой приходилось вспоминать, что никогда нельзя опираться только лишь на ожидания. Облака успели размазаться по небу к тому моменту, когда часы пропели пору открытия для общей массы. Удалось проскользнуть внутрь во втором десятке, недолго разбираясь с билетами на входе. Как ни странно, дышать внутри оказалось намного проще. К сожалению, совсем ненадолго. — Это Ваше? Если бы всё внимание Куроо не сделало бы кувырок для того, чтобы получше прислушаться, то он бы непременно ощутил лёгкое-лёгкое касание по плечу. Он не медлил. Обернулся быстрее, чем человек успел убрать руку. — А? Ты вообще о… — глаза Куроо плавно опустились вниз. — Оу. Да, спасибо. Он был в заблуждении и не нашёл слов лучше. Человек продолжил держать вытянутую руку, незаметно выгибая бровь. Однако совсем не так, как Куроо видел до этого раньше. Поэтому до последнего стоял на месте, но всё-таки забрал свою вещь обратно. И вспомнил, что по привычке обратился к своему встречному формально. — Так значит? — кажется, заметил это не только Куроо, так ведь? — Больше не теряй. — Ага, — Тецуро хохотнул, но вышло в крайней степени на «не очень». Ну, раз уж начали, то чего уж жалеть. — А я тебя знаю… — Поздравить? — Цукишима тоже усмехнулся, только вышло у него раз в десять лучше. — Ладно, я по… — И у меня есть, что сказать, — Куроо поднял глаза и мигнул под плазму очков. — Поздравляю, — было непонятно, Цукишима интерес обрёл или потерял, но Куроо, кажется, почти пришёл в себя от его взгляда. — И кто ты? — Поэт, — Куроо не стал говорить своего имени, вдруг осознал, что Цукишима не узнал его. Совсем. Странно… — И что ты пишешь? Теперь Куроо понял, что это за взгляд. «Заинтересуй меня» — вот, что он значил. — Всё обо всём, — Куроо защитил и свою сторону, надел щит в виде уверенной улыбки. — Потому что в нашем мире нет чего-то едино определённого, в нашем мире нет конца, правда? — Ясно, — есть пробитие. Только пробился щит Куроо, к сожалению. — Не понял ты, — пора и почву на мины прочесать. — Прочитай мне свою работу. Да, такого Куроо не ожидал. О таком он что-то не подумал. Стихотворец из него пока что не был. Стоило хотя бы баснописцем представиться… — О, это уже интимная встреча, — выпрямился. — Этого достаточно, молодой человек, — Цукишима насмехается глухо и отворачивается. — «Волны таяли под ногами и эта история однажды канет на дно, как бы глубоко не было бы море». Цукишима остановился. Куроо сначала и не понял, что в молчании своём он скрывал тихий смех. И всё-таки, что прячется в его голове? Не уловишь и единой мысли. Наутёк каждая бабочкой устремляется выше в небо, пока не лишится последних сил. — Молодец, поэт, — Цукишима встаёт вполоборота. — Третья книга когда? Куроо был в шаге от того чтобы согнуться. Сердце кольнуло не по-детски совсем. Отвратительно. — Ты узнаешь об этом первым, Цукки. — Не называй меня так, — былой радости и след простыл. Ответ последовать не успевает. — Знаешь, это было занимательно, вынужден отдать должное… — Да? — Только вот отдавать нечего, так уж вышло, — Цукишима внимательно проследил за реакцией Куроо. — У меня были подозрения, что ты так хочешь увеличить продажи книги, но сейчас вижу, что у тебя другие причины. И сейчас это всё выглядит очень по-детски, я так тебе скажу. Я бы не уделил тебе внимание сейчас, если бы не книга. — По-детски, говоришь… — Куроо посмотрел в сторону. — Может быть, но я не думаю, что это плохо. Не потому что я не вырос. Потому что ты меня не знаешь. Куроо осёкся, когда на языке появилось предложение узнать друг друга получше. Он вообще случайно об этом подумал. Однако мысль эта осталась у него надолго. — Это выглядит по-детски со стороны поступков всех людей в целом. — Но я это сделал то, что вряд ли бы сделал кто-то другой, правда? — Куроо хитро сощурился, выныривая дугой. — Правда, но это было… — По-детски, я понял. Тишина не настигла их. Просто потому, что повсюду утихать никто не собирался. Это к лучшему, если что. Куроо думал, что должен чувствовать себя огорчённым. Однако ничего не произошло. Узор на полу, конечно, невычурный, что огорчает. Так, о чём это он? Да, пора бы поднять глаза. Цукишима всё ещё стоит рядом. О, как приятно, как мило с его стороны. Это был не упрёк. И всё же чувство того, что вот-вот и Цукишима уйдёт, если не сказать ни слова, брало и тянуло-тянуло всё ниже к земле. Как хорошо, что Куроо поистине непрогибаемый человек. — Я вообще с другом пришёл, — Цукишима обратился к Куроо с вниманием, что не могло не льстить в этот момент. — Уговорил его поучаствовать в турнире. Он обожает видеоигры. Может, пойдёшь со мной посмотреть? — Я не увлекаюсь видеоиграми. — Он невероятно крут, — тотчас добавляет Куроо, пятаясь извлечь из себя весь свой пыл. Это у него всегда замечательно получалось. — Ты можешь считать, что исполнишь мою мечту. — А ты, вижу, человек неприхотливый. — Неверно судишь, — Куроо коротко смеётся, ставя руки в боки. — Мы оба те ещё… — А теперь и ты неправ остался. — Ну ты… — Куроо осекается и совсем не со зла, он всем доволен. Почти. — Так ты согласен? — Что тут поделать, — вздыхает ака летний муссон. — Чем бы дитё не тешилось… — Да! — Куроо взмахнул рукой, почти неспециально задев Цукишиму. Данное согласие равносильно снисхождению, так ведь? Чертила-Куроо снизошёл и до своего нового-старого товарища тоже. Отпустил-помиловал, хотя когда-то это должен был сделать как раз-таки жестокий критик. Всё в прошлом. И снова лишь возможно. Из Куроо вообще учёный плох. Вот, например, Цукишима много читает, а спина у него прямая. Верь тут науке! Хотя со зрением не прогадали. Хорошо, что хоть в игры не рубится. А ещё дома сидит небось постоянно, а сам — берёза воплоти. Светел, высок, строен. Куроо просто анализирует. Ничего более. Чем дальше Цукишима становится, тем думу думать легче. Всё слишком просто? Куроо тоже так считает. Считает, что всё это совсем не так, как он планировал изначально. Не так, как та плёнка на тысячу кадров в голове. Лучше так, чем ничего, верно? И первый шаг самим делать не пришлось. Вернее, он ошибался. Первым шагом была книга на несколько сотен страниц. Огромный такой шаг, если присмотреться. Прям шажище. Прыжок! Пока оставалось только смеяться и окунаться то в горе, то в радость. Горе — громко сказано. Радость — ещё не та. Ещё он чувствовал радость, когда глядел на бейджики известных личностей здесь. С восхищением представлял такую же штуку на себе, вставая в позу чемпиона. Кенма то закатывал глаза, то шёл дальше. Исход был всегда один. Правда, судя по тому, что пара человек подходили к Кенме, а не к Куроо, снижает возможность того, что бейджик будет именно у писателя-энтузиаста. Повлияло то, что Кенма уже выиграл пару турниров на прошедших фестивалях. Только заслуга того была частично Куроо. Без пинка Кенма бы не согласился. Причём не согласился бы ни участвовать в турнире, ни прийти сюда в принципе. Поэтому бейджика он заслуживает больше. Ну, может на том же уровне, что и Кенма. Хотя бы так.

***

— Цукишима, вот если бы тебе кто-нибудь понравился, то что бы ты сделал первым делом? — Куроо крепче приложил телефон к уху. — Что вызвало интерес? — этого стоило ожидать. — Все вопросы потом, — взгляд за темнеющее окно. — Стало быть, подошёл бы и познакомился, — звучало откровенно натянуто. — Правда? А я-то думаю, почему у меня твой номер в кошельке лежит, — Куроо говорил с таким самодовольством, что казалось, прогибались полы. — Но ты молодец, все пункты выполнил, так ещё и сверху добавил. — Это… — Цукишима замолк, видимо не нашедши, что сказать. — Это? — Куроо воспел то же, что и Цукишима. — Это было до того, как ты представился, — речь сопровождал щёлкающий звук. — Но я всё ещё… — Нет, — казалось бы, сейчас всё должно замереть, однако щелчки продолжились. — А если я напишу третью книгу? — Куроо переваливается с бока на спину и чмокнул напоказ. — Я сделаю так, чтобы глаза мои тебя не видели, — кажется, он не был серьёзен по-настоящему, но произвести впечатление на мгновение удалось. — Не получится, — смеётся. — Это мы ещё проверим. — Вызов? — Как тебе угодно. — Эй, что ты делаешь? — Куроо подумал, что Цукишима чем-то отвлечён. — Удивительно, но тебя слушаю, — Щёлк. — Я тоже всё прекрасно слышу, Цукки. — Не называй меня так, — он вновь охладел в мгновение ока, а звуки враз затонули в тиши. — Это всё? — Я… — Куроо отчего-то поднялся в положение сидя. — Слушай, я же могу тебе написать? — округа всё так же молчит без единой надежды. — Окей, тогда извини. До скорого… Цукишима что-то коротко бросил и звонок оборвался. Куроо бы даже успел расстроиться. Этого он, правда, никогда не узнает, так как в следующую минуту на телефон поступает уведомление о новом сообщении. «Можно». Кажется, не стоит спрашивать от кого. Повезло. Пролетело. Куроо точно невероятно повезло. Он ложится обратно. Пока по стене плавно скатывается вечер, глядит сквозь потолок. Оказывается, Кенме рассказал не всё. Или сам ещё всё до конца не знает? Да и ладно! Многого не теряет. Потому что получил уже достаточно. Порой случается то, чего совсем не ждёшь. Порой оно, то, что случается, и то, чего не ждёшь, — плохо, бывает — хорошо.

Порой обычный день Пройдёт сию секунду. Враз туча набекрень Сомкнёт всю неба гущу. Порой те дни и годы, Что делу посвятил, Пройдут через невзгоды, А ты уж к ним остыл. Или, порой страшней, Здесь уж себя лелей, Когда твой плод любим, Тебе одним самим.

Порой является чудовищное. Порой непоправимое. Порой думаешь, что времена былые хороши, когда сам ты до этого не догадывался. Порой случается хорошее. Однако и здесь диссонанс. Порой при всём хорошем забыть плохое невозможно. Внимание замерло на остатках заката. Яркая рыжая нить на стене становилась всё тоньше и тоньше. Это явление подобает движущейся стрелке на часах. Скользящей неторопливо и умеренно, но к двенадцати её скольжение будто становится быстрее. Чуть-чуть. На миг. На долю. И обыденные вещи вдруг приобретают другой цвет. Вы когда-нибудь видели, чтобы из бутона тюльпана распускалась шикарная роза? Мы подбираемся к истине всё ближе. Весна — время цветов. До весны ещё грести и грести, а бутон уже поднял голову кверху. Только на улице — пожухлый лист, а грести остаётся только песок. В глубокой-глубокой пустыне, где в горящей гуще ноги утопают по лодыжку. Хуже чащобы леса. Порой Куроо возвращается на Землю. Порой, если долго грести песок, то можно куда-то и доплыть. Абсурд? Куроо верит в свои убеждения.