Сны о прошлом

Тряпка проходится по идеально чистым полкам, ведёт вдоль книг, вниз по дверце шкафа, потом по кофейному столику, заваленному бумагами, встряхивается, складывается пополам и оказывается на письменном столе. — Аделинда, ты что-то хочешь?— Дилюк тяжело вздыхает, отрывая глаза от бумаг и контрактов, веером разложенных перед ним. — С чего Вы решили? — женщина мягко улыбается, а на лице так и написано, что её аж разрывает от желания что-то сказать. — Ты в третий раз протираешь здесь, — кладёт перо рядом с чернильницей, устало моргая, чтобы стряхнуть с глаз сонливость. — Я слушаю тебя. — Раз уж Вы спросили, — тут же тряпка исчезает со стола, а сама Аделинда опирается на него руками, готовясь рассказывать. — Я вчера ездила в город за продуктами. Кстати, нам бы новую повозку, а то мне скоро придётся верхом скакать с мешками. Так вот, торгуюсь стою и тут вижу знакомое личико! Представляете, встретила Юного господина! — Кэйю, — тут же поправляет её Дилюк, едва заметно закусывая губу. Он уже понял, к чему этот разговор. — Сэра Кэйю, а не Юного господина. — Да-да, — словно и не заметив, отмахивается Аделинда, продолжая болтать. — Так вот, он как появился, так мне цену сразу в два раза опустили! Помог ещё донести покупки до повозки, в гости звал, но я отказалась, спешила ужин приготовить. На который Вы, кстати, не явились, — женщина хмурит брови, и Дилюк виновато жмёт плечами, отводя глаза. Опять заработался и забыл. — Славным, славным Кэйа мальчишкой вырос, господин, а Вы с ним так! Может, хоть поговорите? — Ты прекрасно знаешь, кто он и что сделал, — Дилюк чеканит каждое слово, не отрывая взгляда от лица горничной. Этот разговор они вели не первый раз, и не первый раз он полосовал ножом прямо по сердцу. — Кэйа к моей семье отношения не имеет. Точка. — Вы уж простите меня, — Аделинда глубоко вдыхает, выпрямляясь, чтобы добавить себе статуса и важности, — но кто имеет тогда? Дилюк почему-то вздрагивает, не находя, что ответить. И правда, кто? Отца не стало, матери он и не знал никогда, своей семьи нет и даже дамы сердца не появилось. Селестия, пустые раздумья! — Точно не этот… — Предатель? Вы так хотите сказать? — женщина звонко цокает каблучком своих туфель, смотря на Рагнвиндера как на провинившегося ребёнка. — Он ваш брат, пусть хоть трижды из другой страны! Я вас ещё детишками обоих помню: играли вместе, не разлей вода были, даже засыпали только в одной комнате, пока я вам сказки читала. Шпион, агент — глупости это всё, Вы от своей семьи отказались! — Хватит! — бьёт кулаком по столу, и, кажется, от ладони даже искры разлетаются, так что Аделинда отскакивает, испугано смотря на мужчину. — Я не желаю этого слышать! Который год уже ты мне это говоришь? Взгляни на Кэйю — он не мой брат, и никогда не был им! — устало опускается обратно в кресло, нервно сжимая пальцами перо. — И хватит из себя строить нашу маму, Аделинда. Я тебе не за это плачу. Сразу после этих слов внутри всё как-то сжимается, и он даже жалеть начинает, что рот открыл. Но в кабинете тихо, и стыдно до такой степени, что глаз не поднять. Наговорил всякого… недосып и усталость в голову дали. — Может, я и не мать вам, господин, — голос женщины отчётливо дрожит, и она прерывается на всхлип, кажется, прикрывая лицо трясущимися от страха и нервов руками, — и не за чем вам жалеть моё сердце. Но своё хоть пожалейте, прошу. Я никуда не уйду от вас, не смогу, но Вы так себя не цените, так загоняете… душа у меня за вас болит, господин. Вашего отца я похоронила, но ваши похороны уже, боюсь, не переживу. И снова всхлипы, сопровождаемые гулким цоканьем шагов и хлопком двери, чуть более резким и громким, чем обычно. Перо с хрустом ломается пополам, и Дилюк может только опустить голову на руки, со всей силы ударив кулаком по столешнице. Сказал такое… Секунды капают песчинками в часах, и каждая бьёт прямо по темечку чувством вины. Стыдно ужасно, так, что остаётся только мечтать вернуться в прошлое. Но, увы. Дилюк тяжело вздыхает, поднимаясь на ноги. Он уже не маленький мальчик, что может списать свои слова на детскую наивность и вспыльчивость. — Аделинда, — зовёт её тихо, костяшками стуча по двери комнаты горничной, не решаясь войти, пока не разрешат. Прислушивается — всхлипы. Всё плачет. И это из-за него. Вина вновь колит в самое сердце. — Зайду? — Проходите, господин, — женщина спешно вытирает рукой слёзы, опуская поднятые на простую деревянную кровать ноги и оправляя подол своей рабочей юбки. Такая несчастная, что душа болит и ноет. — Простите, Вы правы, не стоит простой горничной поучать образованных аристократов. — Простой горничной, может, и не стоит, — медленно проходит вглубь комнаты, разглядывая старый портрет на тумбочке: Аделинда, молодая ещё совсем, держит за руку двух растрёпанных мальчишек, один из который, огненно-рыжий и немного кудрявый, сжимает в пальцах огромную рыбу. Да, Дилюк помнит этот день. Аделинда тогда повезла их рыбачить в свой первый за месяц выходной, а потом всю ночь штопала порванные рубашки и стирала выпачканные в грязной воде брюки. — Но какая же ты простая горничная? Опускается на колени перед кроватью, мягко перехватывая суховатую от работы руку, перебирая пальцами выпирающие от возраста жилки. — Не стоит, господин, — улыбается тепло-тепло, сжимая мужскую ладонь в ответ. — Я не злюсь на вас ни капли, просто день такой. Расчувствовалась я от встречи с Юным… сэром Кэйей. — Ты права во всём, Аделинда: у меня нет семьи, а от своего брата я сам отрёкся, — смотрит в зелёные глаза, блестящие слезинками, и, не сдерживая душевного порыва, целует дрожащую руку. — И во всём Тайвате у меня только ты и осталась. Мамы я не помнил, а ты со мной с детства, ты укладывала меня спать, лечила, готовила. Помню, как мы с Кэйей бегали к тебе вместо занятий, а ты нам рассказывала про лорда Барбатоса и его ветра. — Тебе всегда так нравилась история про девушку, которую лорд Барбатос спас перед восстанием Ванессы, — всхлипывает, не пряча уже слёзы, и тянет ладонь к щеке Дилюка, гладя её, пока пальцы покалывает мелкая щетина. — Вот так же, помню, сидел у меня в ногах, глазками хлопал и прямо в рот заглядывал — смешной такой ещё, в рубашечке отутюженной, в брючках со стрелками, вечно ночами их вам с Кэйей делала, а вы мяли всё, пока в саду играли. А сейчас… — шмыгает носом, пока слёзы катятся по щекам, мелкими пятнышками капая на юбку. — Всё не привыкну, что Вы взрослый совсем. — Ты столько сделала для меня, — пристыжено, будто и правда набаловавшийся ребёнок, опускает голову, сжимая небольшие женские руки в своих мозолистых от оружия ладонях. — Нет большего греха, чем оскорбить мать, названую или родную — не важно. И я прошу прощения и у Барбатоса, и у тебя. Если ты меня, конечно, сможешь простить. — Да что же Вы… в самом деле, — заходится рыданиями пуще прежнего, позволяя всем тем невыплаканный слезам бежать по щекам, огибая впадинки мелких морщинок. Тянется, обнимая мужчину за плечи, и прижимает его к груди, пряча лицо в огненных волосах. — Городишь тут глупости, как я могу не простить? Нет у меня другой семьи — только ты и Кэйа остались. Сердце болит, как вижу, что мои мальчишки врозь теперь. Славные вы у меня оба, глупые только до невозможности, вот и ссоритесь по пустякам. — Прости, — опускает лицо в изгиб тонкой женской шеи, как делал в детстве, прячась от всего мира в этой самой комнате. — Так устал. — Конечно устал, — мягко проводит по волосам, распуская хвост, от чего кудри рассыпаются по широким плечам мелкими завитками, и Аделинде так и хочется взять в руки гребень и прочесать их, как делала раньше каждое утро. — Ложись, — стучит ладонью по кровати, и Дилюк не спорит, пересаживаясь на мягкий матрас и вновь опуская голову на женские колени. — Ты маленьким, когда Кэйа ещё не появился, боялся спать один, ко мне прибегал всегда, засыпал здесь, а я тебя относила в комнату, чтобы отец не заметил. — Знаешь, — устало прикрывает глаза, расслабляясь, когда тонкие пальцы зарываются в его волосы, перебирая каждый локон, каждую прядочку, — мне всё ещё бывает страшно. — Знаю. Слышу, как ты ночами уходишь, лишь бы одному не засыпать, — последний раз вытирает слёзы, мягко гладя щёку прикрывшего глаза Дилюка. — Я всегда буду тут, — усаживается поудобнее, ведёт ладонью от затылка к напряжённым плечам, чувствуя, как те расслабляются от нежных касаний. — Это было давно-давно… — Когда лорд Барбатос проснулся от молитв простой рабыни Ванессы. Шепчет одними губами, пока глаза сами собой закрываются, а всё вокруг заволакивает пелена, погружающая мир в дивно-спокойный сон, где мальчик с огненными волосами и его брат со смехом ловят рыбу на озере.