Не единственная причина

В приюте непривычно тихо. Жмутся пугливо собаки, вслушиваясь в очередную грозу за окном, тянутся к молодому пареньку, пытаясь спрятаться за ним от пугающих звуков. — Ну-ну, всё хорошо, это всего лишь гроза, вы чего… Я здесь, я рядом. По правде говоря, Тома тоже не любит грозы. Не любит их с самого детства, как приплыл в этот город вслед за отцом с лучшими намерениями. Не привык к здешним законам и обычаям, кое-как устроившись в приют, чтобы было хоть на что-то жить. Парень хорошо помнит холод пустых улиц, презрение и осуждение со стороны жителей. Он был брошенным верным псом, желавшим найти своего отца. Но шли дни, а ничего не менялось. Он как-то выживал на окраинах посёлках, подрабатывал то тут, то там, пока не наткнулся на Аяку. Девушка, что помогла ему устроиться, дала крышу над головой и помогла освоиться. Долго, упорным путём, поправляя и направляя снова и снова. Шли годы, люди стали относится к отзывчивому пареньку из приюта благосклоннее, но холодок всё равно лизал загривок. Тома смотрит на задремавших псов со слабой улыбкой. Он подобрал многих на улицах, находя к каждому подход и завоёвывая доверие. Руки покрыты лёгкими узорами царапин, укусов, напоминая о той или иной истории. В помещение негромко стучат, заходит миниатюрная девушка с щенками на руках. Тихо хихикает, присаживаясь напротив, пока животные укладываются на ногах, толкаясь и пища. — Главный защитник собак, да, Тома? — Главная защитница щенят и котят, да, Люмин? — пародирует, фыркая. Посматривает на часы на руке, вскидывая брови. — Сколько времени? — Половина одиннадцатого, пора бы закрываться, — блондинка зевает, устало прикрывая глаза. — Но судя по погоде, мы не можем их бросить тут… — Как и всегда, — облокачивается спиной к прохладной спине, прислушиваясь к улице. Всё ещё гремит, но чуть дальше. — Они приедут?.. — Аяка точно, а по поводу твоего Аято не знаю… — Он не мой Аято. Люмин смотрит на друга с загадочной улыбкой, кивая головой. Иногда Томе очень хочется стукнуть Люмин, но на девочек руку поднимать нельзя. Да и эта с виду хрупкая девочка занимается каратэ, лучше с ней не связываться. Целее будешь. Один громила, часто заходящий помочь с животными, уже рискнул и получил по чайнику. Итто было, конечно, жаль, но меньше его в их приюте не стало. Наоборот — еженедельно стал привозить корма, новые игрушки зверюшкам и обязательно сидел по понедельникам до самого вечера, пока не вспомнит о каких-то соревнованиях на жуках. Тома смотрит на задумавшуюся подругу с интересом, замечая новый парный браслет на левой руке. В этот раз с небольшой жемчужиной и маленькими ракушками. — Вы снова обменялись браслетами, как я вижу? — Наша традиция, а что? — Люмин моргает, поглядывая на друга с удивлением. — У вас с Аято нет никакой традиции? Парных вещей?.. Тома молчит, пожимая плечами. С Аято всегда было сложно. Он не такой как сестра, более замкнутый, задумчивый, вечно идущий на шаг вперёд. Парень не отличался многословностью, он скорее чаще слушал Тому, рассказы о таинственном городе свободы, Мондштадте, откуда и прибыл тот много лет назад. Интересовался прошлым, мало говорил о себе, лишь вскользь, чуть хмурясь и уклоняясь от прямых вопросов. Томе казалось, что он был открытой книгой, которую готовы были перечитывать тысячу раз, пока Аято оставался неизменным единственным любителем такой литературы. Но что-то всё равно привлекало в старшем брате Аяки. Не его загадочность и молчаливость, вовсе нет. Скорее та же искренность и верность к своему делу, желанием помочь близким и сделать мир лучше. Именно он каждый месяц оплачивает часть аренды приюта, привозит самое необходимое и помогает во всём, что нужно. Он был человеком дела, хоть и закрытым, не подпускающим к личному многих. Ветер со временем стачивает горы. Так и Тома неожиданно сколол стену неприступности Аято, пригласив с собой порыбачить на выходных. Обычное любимое дело, которое помогало успокоить внутреннюю бурю, тоску по родному городу. Прошло уже пять лет, а Мондштадт всё ещё зовёт в порывах ветра немыми просьбами вернуться, прогуляться по любимым улочкам, заглянуть к друзьям, собрать букет любимых ветровых астр для матери. Но между Томой и городом бескрайний океан, который он не может пересечь. Он не может бросить тех, кого приручил. А Аято постепенно привыкал к его обществу, делился своей жизнью понемножку, сам того не замечая. Заезжал вечером вместе с сестрой, помогая закрыть приют, и отвозил по домам. Сестра, как обычно, оставалась на выходные у Люмин, промурлыкав о важности общения с любимым человеком, оставив смущаться парней. В квартире Камисато идеальный порядок, всё лежит на своих местах. Но старые кроссовки Томы, изношенная куртка кажутся здесь неуместными, чужими. — Надо будет с тобой по магазинам сходить, вещей купить, — Аято говорит негромко, разливая чай по кружкам, пока парень удивлённо на него смотрит, отнекиваясь. — Не спорь. Но Тома стоит на своём, говорит, что тот и так много делает для него, для приюта. Нервно качает головой, что ни за что не примет ещё один дорогой подарок — он того не стоит. — Ты стоишь дороже всего на свете, не недооценивай себя, пожалуйста, — у старшего Камисато глаза усталые, он морщится от горячего чая. — И ради тебя мне ничего не жалко, Тома. — Тебе так только кажется. — Пусть и так. С Аято спорить невозможно. Он слушает мнение собеседника, качает головой, но не отступает. Доказывает до последнего, что прав, пока Тома не плюнет, тяжело вздыхая, и не пойдёт мыть их чашки под довольную улыбку парня. У самого уши горят, руки слегка подрагивают. Порой Томе кажется, что Камисато мог быть хорошим искусителем и льстецом, но где-то в другом месте. Сейчас тот мог лишь кидать задумчивые взгляды на партнёра, дарить неожиданные подарки, слушать недовольства Томы и слабо улыбаться, обнимая со спины. Аято всегда носит с собой небольшой брелок в виде тарелочки мисо-супа из полимерной глины, пока Тома крутит в руках брелок в виде дельфина, закрывая приют. Они дарят друг другу всякие мелочи, не особо задумываясь о взаимном подарке. Греет желание сделать партнёру приятно, вызвать удивлённую улыбку, заметить румянец на щеках и услышать тихое «спасибо». В коридорах приютах слышатся голоса, негромкий заливистый смех и недовольное бурканье. В помещение заглядывает довольная Аяка, замечая сначала Тому, а потом уже задремавшую Люмин. Тихо подходит, присаживается на корточки и легонько целует в щёку, прошептав что-то на ушко. Блондинка моргает, всматривается в лицо напротив и довольно улыбается, кивая. — Вы снова в плену у животных из-за грозы? — девушка смотрит на парня с весельем, поглаживая проснувшихся щенят. — И как нам вас освобождать? — Никак, наверно, — Тома зевает, кивая смущённому Аято. — Меня по крайней мере. Люмин может переложить щенят мне и уходить. А я до утра с ними побуду, переночую тут, чего уж теперь. Бросить их я не могу в любом случае. — Я принесу тогда тебе подушку и одеяло, чтобы не замёрз, — блондинка осторожно перекладывает животных, разминая затёкшие ноги и руки. — Потом тогда выходной возьмёшь, чтобы отдохнул нормально, хорошо? — Угу. Люмин уходит за вещами под рассказ Аяки о каком-то интересном фильме, на который они обязаны сходить, ведь там играет их любимый актёр. Аято присаживается рядом с Томой, чуть хмурится, когда овчарка недовольно смотрит на него, принюхиваясь. — Я знаю, о чём ты думаешь, — старший Камисато тяжело вздыхает, пересекаясь взглядом с удивлённым парнем. — Но я останусь с тобой на ночь тут. Даже, если ты будешь сопротивляться до последнего. — Почему ты такой упёртый? — Тома цокает, качая головой. — Я разве многого прошу? Я просто хочу, чтобы хотя бы ты выспался, и смог завтра поехать на работу бодрым… — Завтра суббота, Тома, — Аято улыбается уголками губ, слушая негромкое чертыхание. — Так что не отвертишься. — Будто бы я очень и хотел отвертеться… Парень краснеет, отводя взгляд, когда возвращаются девушки. — Мы принесли два одеяла и подушки, Аято ведь остаётся охранять своего Тому от наглых псов? — Аяка кладёт вещи рядом с парнями, улыбаясь. — Меня не надо охранять… — Он не мой Тома… Минутное молчание, смущённые тяжёлые вздохи, довольные смешки и хлопанье ладоней девочек. Аяка обещает заехать за ними утром, пожелав доброй ночи и ещё чего-то, но ни Тома, ни Аято не разобрали. Закрывается дверь, парни переглядываются, качая головой. Собаки нехотя двигаются, продолжая прижиматься друг к другу и Томе, когда Камисато обустраивает место для двоих. Прижимается к парню плечом, слушая лёгкий храп хромого мопса под боком. — Почему ты не уехал с девчонками? — Тома спрашивает тихо, неуверенно сжимая предложенную руку и поглаживая костяшки. — Потому что не захотел оставлять тебя одного, — негромкий ответ сквозь зевок. — Это не единственная причина, я ведь прав? — Тома научился видеть нечто скрытое за привычным спокойствием лишь недавно. Улавливает в опущенных глазах, непривычных частых прикосновениях и долгих взглядах. — Расскажешь? Не буду настаивать, если не хочешь говорить. — Мне довольно сложно засыпать без тебя, — говорит едва слышимо, переплетая пальцы с удивлённым парнем. — Я осознал это совсем недавно, когда ты также оставался здесь на ночь. Я не смог заснуть, понимая, что тебя нет рядом. Это было неожиданно, если честно, даже для меня… — Это нормально, когда… Тома замолкает, краснея. Он давным-давно понял, что чувствует, хоть долго отрицал и считал то странное, тёплое чувство в груди болезнью и неправильностью. Отказывался понимать до последнего, соглашаться с самим собой, пока Аято, сам того не подозревая, вплетал свои корни всё глубже в трепетавшее сердце мальчика из Мондштадта. — Когда что? — Когда люди любят друг друга, — бормочет неразборчиво, жмурясь. Камисато молчит, вглядываясь в красное лицо Томы, и улыбается. Оставляет лёгкий поцелуй в щёку, утыкается носом в ворот старого свитера, пропахшего пряностями. — Думаю, ты прав, — отвечает негромко под тяжёлый вздох парня. — Ты… сейчас серьёзно? — Абсолютно. Я думал, это было очевидно, — Аято слышит пульс рядом с ухом, хмыкает, прижимаясь ближе. — Предлагаю обсудить это уже утром, до приезда Аяки, если ты не против. А теперь спокойной ночи… мой Тома. Парень моргает, вслушиваясь в равномерное дыхание рядом, ощущая прохладные руки, обнявшие его, и слабо улыбается. Неуверенно утыкается носом в макушку, накрыв и себя, и Камисато одеялами, едва слышимо прошептал: — Сладких снов, Аято.