Слышите?

Ему никто не нужен. Никто, кроме самого себя. Очевидно? Очевидно. Му Цин сидит под сенью древ, штопает очередной дорогой-роскошный-императорский пояс, перешивая (отвратительно) пришитые камни (это кто же во Дворце такой криворукий?), и изредка бросает взгляд на Его Высочество и Телохранителя Его Высочества. Те тренируются – клинки затупленные сталкиваются и разлетаются с тихим звоном; юноши кружат на одном месте, не сводя друг с друга глаз, и кажутся сосредоточенными. Но как-то спорно. Слышится постоянно смех. Му Цину не до смеха. Му Цину неожиданно пусто и голодно – голодно до чего-то, чему он не может дать имени, чего-то глубинного, духовного; душевного? Му Цину тоскливо. И позорно жалко себя – до слёз почти. И потому он рассеян, и пальцы уже все исколол, и злится, и грустит. Никто ему не нужен, и не обидно ему вовсе – на что тут обижаться? Он всего-то слуга, которому очень повезло, что за него вступились. Вот и всё. Не гонят – и спасибо. Дали шанс – и он не упустит. Вот только сердцу шанса мала; сердцу хочется чего-то, помимо открывшейся двери. Сердцу хочется другого сердца. Они же люди – люди редко бывают одиноки. А он – одинок. С ним всё в порядке: он и руки имеет ловкие, и вроде бы не урод, и говорить умеет складно, и слушать умеет. Но почему-то это мало помогает. Почему-то удушающая пустота внутри пожирает свет. Он знает – Его Высочество не прогонит, не обидит; Его Высочество – чудесный человек. Но другом слугу не назовёт и не признает. Дурацкий красивый пояс. Дурацкий сильный Фэн Синь с его дурацким происхождением. Вот он Принцу – друг; слуга вроде, а всё ж друг. Тот сам так говорил. А Му Цину это не светит. Му Цину только их терпеливое снисхождение и светит в месте, где остальные на него шипят да ядом брызжут. И ему надо довольствоваться этим – всё лучше, чем ничего. Обидно так – на себя, на них, на мир и снова на себя. Он же правда пытается. Пытается быть свободнее, пытается осторожно смягчать углы, чтобы граница меж ними чуть бледнее стала, как чернила, водой разведённые. Пытается показать: я тоже живой, у меня тоже чувства есть, я тоже могу вам понравиться, как вы мне нравитесь. Я здесь. Я здесь, слышите? Он замечает взгляд Фэн Синя, по нему мазнувший, и утыкается обратно в работу, губы сжимая тонко. Ну и не надо. Не нужны они ему, совсем. Он сам справится, своими силами – он и один сможет. Ему помогли начать, и он благодарен. А дальше как-нибудь сам. Вот только больно немного. Где-то внутри, меж рёбер – больно, пусто и больно, грустно и больно; тоскливо; одиноко. Он же правда не так плох. Он же правда старается – для себя, для матери и для них. Не всегда выходит, да, часто защищается, быть может, ведёт себя нелепо, но – пытается. Слышите? Да ничего вы не слышите. И не захотите слышать. Работа окончена и кажется ему отвратительной, хоть и выполнена прилично – не придраться. Впрочем, вряд ли в работе дело. Просто он сам себе отвратителен. Жалкое зрелище. Жалкое создание. Он жалости не приемлет – бессмысленно. Но как же хочется временами, чтобы пожалели. Чтобы сказали что-то такое дружески-тёплое, чтобы посмеяться потом можно было в дружеской компании над этой нелепой слабостью. Да только никому он, такой, не нужен. Никакой не нужен.

(кроме матушки, конечно; матушке нужен очень-очень и он её любит стократно и больше; но матушка – не они. ему так противно от того, что её оказывается недостаточно. он ужасный сын)

Му Цин складывает аккуратно нити, иглы; складывает сам пояс бережно, ещё раз придирчивым взглядом обведя; поднимается. Он любит смотреть на них. Любит за тренировками наблюдать. Любит слушать, как перекидываются насмешками дружелюбными, как смеются. Любит смотреть на их довольные лица. Он качает головой, подавляет всхлип, что давит грудь всё это время, разворачивается и уходит. Пояс надо положить на место. И проверить заодно, не надо ли ещё что починить. И прибраться. И ещё кучу всего сделать – лишь бы не думать, не думать, не думать. Метла хрустнет в сжатых судорожно пальцах, щепки вопьются. — Я тоже здесь, – прошипит задушенно, жмурясь до боли. Пожалуйста, заметьте меня.