Ах, эта свадьба, свадьба, свадьба пела!

Быть женщиной не всегда удобно. Обычно Аня не красилась, вполне уважая свою естественную красоту, но сегодня всё-таки свадьба, а Камалия припахала её быть «утренней тамадой», поэтому на лицо всё-таки пришлось нанести лёгкий макияж. И именно из-за сраного литра тоналки, консиллера и пудры она сейчас стоит в этом сраном туалете и не может нормально умыться, чтобы успокоить лихорадочно горящие щёки. Конечно, никто не мешал ей забить и смыть с себя в канализацию несколько килограммов вредной херни, но буквально через несколько минут она вознамерилась совершить то, что должно перевернуть её жизнь, перечеркнуть её на «до» и «после», и ей не улыбалось выглядеть оплывшей пандой. Возможно, она немножко, самую малость драматизирует. Ей это вообще-то не свойственно, ладно? Анна Камская редко впадает в сентиментальность и не пользуется истинно «женским» правом на истеричные эмоции, так что на первый раз можно и потерпеть, не жалуйтесь. Аня ещё раз сполоснула руки в ледяной воде, провела мокрыми ладонями по плечам, остановилась на шее. Зеркало отразило её в не самом лучшем свете. Бледная, губы как будто посинели, а из-за этих дурацких рыжих волос она вообще выглядит несколько болезненно. Почему-то хотелось расплакаться. Хотелось позвонить Саве, быстро собрать вещи и первым же самолётом в Пермь, чтобы ещё года два ни с кем ни видеться. Хотелось замять эту тему, сбежать побыстрее и избежать возможного стыда. Аня сжала губы, пересекаясь взглядом со своим отражением. Не стыда она боялась. Не то чтобы ей было совершенно не знакомо это чувство: напротив, рядом с девчонками из Поволжья на неё порой могло нахлынуть. Но сейчас она боялась вовсе не этого. Всего два человека могли пристыдить её после того, что она сделает. И какое счастье, что именно они сделают всё возможное, чтобы не смутить её. Аня сжала пальцами раковину. Как же она так попала. Даже противно задумываться о том, как часто она задавала себе этот вопрос. Какой бы она ни была на самом деле, Аня считала себя достаточно честным человеком. Хотя бы с самой собой. Она признавала проблему, когда замечала её. Она не знает, кто из них понял первый: она сама, Костя или Юра. Хотя Юра, кажется, так ничего и не понял. А она с Костей, хотя и поняли, тоже ничего не сделали со своим знанием. Так что здесь вряд ли есть чем гордиться. Свою влюблённость Аня признала быстро, без сопротивления. И в этом не было совершенно ничего смущающего. Все влюблялись, и никто не стыдился. А влюблённостью в Екатеринбург можно даже гордиться. Это не какой-то там Курган или легкомысленная Иваново. Аня часто перебирала в голове, кого могла бы полюбить вместо Кости, но все вокруг как будто были… недостойны? Не так хороши? Не настолько дороги? Она честно не могла себе сказать, но душа упорно отвергала любые попытки переключиться. Нет, ведь объект влюблённости Ани был выше всяких похвал: ещё когда они были детьми, Костя был самым сильным, самым умным, скромным, трудолюбивым и замечательным мальчиком, которого только можно представить. Аня тогда была в окружении одних мальчишек, так что ей было с чем сравнивать. Его мягкий нрав, внимательность к окружающим, ненавязчивая забота привязали Аню к себе стальными канатами, и восхищаться им, желать его присутствия и наслаждаться его дружбой стало так же привычно, как дыхание. «Не то чтобы ты не могла жить без дыхания», – съязвил бы Сава, но Сава всегда язвил, и Аня давно научилась фильтровать его высказывания. Так что да, Екатеринбург был идеальным предметом влюблённости, и за почти двести лет она ни разу не пожалела о своём выборе. Ну, может пару раз. Но то были минуты слабости, когда отчаянно хотелось получить куда больше, чем дружеская любовь! Обычно в эти минуты помогала работа: её у юной Перми было хоть отбавляй. Иногда тормозило смущение, ведь будем честны – рябая, неловкая, неженственная Аня никогда не будет достаточно хороша для Кости. Если было откровенно тяжело, спасал ни к чему не обязывающий секс. Аня, к чести своей, не была ни ханжой, ни сумасшедшей. Прожить триста лет и ни разу не познать взаимное желание было бы совершенным перебором: даже с её неумением в рефлексию она бы загрызла себя за подобный образ жизни. Может ей было бы легче, если бы ни к чему не обязывающий секс стал чуть более обязывающим. Может если бы долбанная Тюмень хоть раз попросила её остаться, Аня бы задержалась. Может быть, она бы даже попыталась хотя бы на несколько лет выбить один клин другим. Но нет, Анечка, приятно было повидаться, дорогая, буду рада встретить тебя в моей постели снова, подай сигареты. Иногда Ане казалось, что сигареты Тане куда интереснее, чем она сама. Иногда Ане казалось, что Таня сама толкает её за порог к привычной влюблённости, лишь бы глаза не мозолила. Иногда Ане казалось, что после таких ночей с Тюменью, когда в миг всё потрясающее сменяется горькой едкостью, ей куда легче прыгнуть в спокойную и безоблачную любовь к Екатеринбургу, чем хоть раз попытаться понять, почему Таня раз за разом открывает двери. Так что да, Аня быстро признала свою любовь к Екатеринбургу. И ещё быстрее признала, что Костя её совершенно не любит. Ну, может не настолько быстро, как она здесь бахвалится, но уж точно и тридцати лет не прошло. Ну, как не любит. Может и любит, конечно. Но явно не так сильно, как его. Может было бы намного легче, если бы Аня ненавидела Юру. Но она даже не пыталась. Потому что Юра был замечательным. Он пел эти дурацкие песни на гитаре, сыпал этими дебильными шутками хуже, чем в «Кривом зеркале», собирал эти дурацкие цветы для её венков, строил эти дурацкие танки. Не вылезал из-за компьютера, курил как паровоз, пил пиво литрами и совершенно не помнил про спортзал, выглядя как худая каланча. Учил Аню кататься на коньках, заставлял Магнитогорск носить шапку, всегда с восторгом рассматривал чертежи ядерных боеголовок Снежки. Был замечательным. Был её самым лучшим, самым близким другом. Она могла доверить ему всё. Она могла сказать ему всё. Она не могла полюбить его. Кто-то наверху знатно поржал, пересчитывая стрелы Купидона, заставившего Юру полюбить её также, как она полюбила Костю, а сам Костя полюбил Юру. Пиздец, что за мрак. Аня не выдержала и всё-таки плеснула в лицо водой. Если она хочет решиться, ей придется угомонить нервы и не умереть в этом долбанном туалете от инсульта. Не то чтобы города могли умереть. Пока по её коже стекали быстро нагревающиеся капли, Аня смотрела на своё бледное отражение и пыталась понять, как же она так попала. Нет, есть вопрос куда интереснее. Как же ей пришло в голову, что если в день свадьбы Москвы и Петербурга она признается Косте в любви, что-то изменится? Нет, конечно, что-то изменится. Или к сердцу прижмёт, или на хуй пошлёт, как говорится. Всё изменится. Если Костя ей ответит, что тогда? Совет да любовь? Заебись. А Юра как же? Ему же будет больно. А Ане? Она поверит, что Костя, тонувший в крови во время Великой Отечественной, чтобы не пустить немцев в любимый Челябинск, просто так взял и выбрал её? Её вместо замечательного Юры, такого смешного, доброго, лучшего человека из всех возможных, кроме самого Кости? Да её же сожрут сомнения. А если Костя отвергнет её? Как она ему в глаза потом посмотрит? А если её решимость толкнёт Костю на такое же признание Юре? Юра же откажет, и тогда они вообще общаться не смогут. А если не откажет? Порой Ане кажется, что не откажет. Порой, когда она смотрит как они вместе завтракают, как тактильный Юра почти лежит на Косте, пока они смотрят телевизор, как они стоят перед Снежкой и Серым в позе «хороший – плохой» родитель, Ане кажется, что он не откажет. Порой, когда она видит, как Юра смотрит на Костю с этим загнанным выражением лица, как он тянет к нему руку и тут же опускает её, как он задерживает дыхание, когда Костя входит в комнату, Аня почти уверена. Если он не откажет, что тогда? Аня знает, что тогда всё будет зависеть лишь от её реакции. И если честно, на этот вариант она уже продумала дальнейшие действия, поскольку это развитие событий кажется ей самым нереальным. Она примет их. Хотите быть вместе? Да слава Богу! Наконец Юра от меня отцепится, а я отцеплюсь от Кости. Потому что я честная. Потому что это гештальты, которые необходимо закрывать одновременно. Да, Аня этот вариант уже продумала. «Ах, какая же ты лгунья», – хмурит брови её отражение. Да, ладно, этот вариант продумала не она, а Тюмень, однажды упомянувшая, что подобный вариант для Ани был бы самым лучшим. Пошла она на хуй, много она понимает, Господи. Аня, конечно, на хуй её действительно послала, но неплохую мысль всё-таки сохранила на «подумать». Так ладно, она в этом сральнике уже битый час пытается успокоиться, а ощущение такое, будто ещё сильнее раздрачивает себя. Аня выдохнула, распрямляясь и вытаскивая из маленькой сумочки («Клатч, дорогая, это клатч», – сказала Таня в примерочной, когда Аня принялась примерять платье, ну почему они всегда трахаются, когда встречаются) губную помаду. Вот что-что, а красные губы были всегда её слабостью. Может поэтому Тюмень так легко её соблазнила. Аня почти взбрыкнула, мазнув помадой по губам. Не расслабилась, радрочилась ещё больше, да и Таню эту ебанную вспомнила. Аня действительно быстро признавала проблемы, когда видела их. Но это вовсе не говорит о том, что она сразу же принималась их решать. Ей нужно было ещё пять минут. Мечты о возможности успокоиться были прерваны криками и… что блять? Это звуки выстрелов? Аня выскочила из туалета, чтобы застать душераздирающую картину. – …вот как ты заговорил? Крыма тебе было мало? – кричал Киев, поддерживаемый рукой растерянного Минска. – Донецк с Луганском отнимаешь, а теперь ещё и Одессу мою решил сманить? – У тебя паранойя, Митя! – кричал Москва, пока Петербург всеми силами пытался успокоить его. – Я что – свечку над ними держал? Заставлял их? – Мой Одесса бы не пошёл под венец с этим головорезом просто так! – не успокаивался Киев. Аня заприметила рядом с ссорящимися две фигуры и слегка подохуела. Шикарное атласное платье на Дунайском выглядело куда лучше, чем на любой женщине в этом здании. Счастливый Ростов с, кажется (мать моя Великая Пермь), простреленной головой прижимал к себе хрупкого Одессу, а за шиворот ему заливалась кровь. Разглядывая парочку, совершенно не замечающую, что происходит в зале по их вине, Аня немного подвисла. Она хотела также? Стоять в обнимку с любимым человеком, и пусть свистят пули, начинаются войны – в мире больше никого не существует? Держаться за один взгляд, и пусть стреляют, бьют, пусть что угодно делают, лишь дайте держать за руку? Она хотела также? – Всё, хватит! – решительным выкриком оборвал спор Киев. – Сейчас же на самолёт и улетаем домой! Дмитрий Олегович попытался взять Одессу за локоть, но тот тут же вырвался, отшатываясь к простреленному Алексею. – Я никуда не полечу! – Ещё как полетишь! – рявкнул Киев. На Одессу было страшно смотреть. Светлые волосы растрепались, весь лиф платья уже был залит кровью Ростова, а светлые пальцы сжимали макаров так сильно, что струхнул даже стоящий за спиной Киева Москва. – Нет, – твёрдо ответил Евгений. – Господь дал мне право быть рядом с мужем, и я буду с ним. В зале затихла музыка, замолчали гости. Все взгляды были прикованы к разворачивающемуся в центре зала действу. Никто не хотел кровопролития. Многие города, включая Аню, с девяностых оружия в руках не держали. Кто бы что ни говорил, сейчас время стало куда спокойнее. Но не во взгляде Одессы. Аня всё не могла перестать думать о том, хотела ли она так? Евгений Дунайский сейчас выглядел так, будто готов утопить весь зал в крови прежде, чем кто-либо посмеет отнять у него Ростов. Он шёл не против своей страны, нет – против Киева и Москвы вместе взятых. Плевать он хотел на их политические игры, на их амбиции – Аня видела это в каждой резкой черте его лица. Дела Дунайскому не было на их междоусобные войны, ему всего лишь нужен был Ростов. Взгляд Ани тут же нашёл Костю и Юру. Юра прикрыл собой своих детей, а Костя – его самого. Хотела ли так Аня? Стоять под пулями ради любви, ради другого человека, пусть даже он не полюбит её никогда? Ответ пришёл ошарашивающий, и озвучить его даже в своих мыслях она не решилась. Минуту-другую длилась яростная перепалка взглядов между Киевом и Одессой, после чего зачинатель Киевской Руси терпеливо выдохнул через нос. – Ты всё ещё украинец, – проговорил он с каким-то намёком в голосе, которого Аня не поняла. – Я всё ещё украинец, – смиренно кивнул Евгений, но оружия не убрал. – А это мой муж, Алёша, русский. Ростов, прижимающий какой-то обрывок тряпки (судя по всему, часть подола платья Одессы) к голове, деловито шепнул мужу: – Донской казак. Одесса краем губ улыбнулся, и Аня, стоящая от них в нескольких шагах, опешила от невыносимой нежности на его лице. Она и не думала, что этот кровавый дьявол, сорвавший свадьбу Москве и Питеру, может быть таким… ласковым? Каким же? Аня не хотела знать. Не хотела бы оказаться в его шкуре. – Донской казак, – терпеливо повторил Евгений, обнимая одной рукой Донского за талию. В синих глазах мелькнула тоска. – Хочу побыть с мужем, Дмитрий Олегович. Киев выпрямился, приобретая невыразимо гордый вид. Москва нахмурился за его спиной. – В Россию хочешь? – Не хочу, – качнул головой Евгений, отворачиваясь к Лёше, смотрящему на него во все свои зелёные глаза. – Хочу к нему. Ане показалось, что они все сейчас прерывают нечто интимное. И если бы не макаров в руке Одессы, она бы даже им посочувствовала. – Побойся бога, Митя, не станешь же мешать обвенчанным? – прервал нависшую над ними тишину Москва. Киев фыркнул. Ни для кого не была секретом набожность украинской столицы: раз уж венчаны Богом, быть посему. – Ты, Мишутка, не лезь, – проворчал он, оборачиваясь к младшему брату, – без тебя в своей стране разберусь. – Вот уж не сомневаюсь, – ухмыльнулся Москва. Теперь уже переглядка (или скорее перестрелка) взглядов установилась между Мишей и Дмитрием Олеговичем. Аня с облегчением увидела, как Одесса убрал макаров куда-то в складки платья. Атмосфера в зале стала менее гнетущей, люди зашевелились, но не заговорили: к потерянному между братьями Минску подступил Питер, украинцы, доселе вскочившие (Аня не представляла, что здесь происходило до того, как она вышла из туалета), начали снова усаживаться за столы. Через несколько минут, словно о чём-то договорившись, братья обернулись к молодожёнам. – И как же вы так, без благословения? – всё тем же ворчливым тоном проговорил Киев. – Жить во грехе? – Для нас будет честью, если вы его дадите, Дмитрий Олегович, – вежливо ответил Одесса, придерживая уже потерявшего много крови Ростова за талию. Москва кашлянул. Ростов весело помахал окровавленной тряпкой. – И вы тоже, Михаил Юрьевич. Братья, переглянувшись и едва удержавшись от закатывания глаз, подступили к молодожёнам и вдвоём осенили их крестным знамением. Аня могла поклясться, что где-то слышала о том, что Одесса был евреем, но вряд ли Дунайский решился бы противиться в таких обстоятельствах. – Ладно, – после этого сказал Киев, вложив руку Одессы в трясующуюся окровавленную ладонь Ростова. – Медовый месяц. Но в июле чтоб как штык был в Запорожье! – пожурил пальцем он Евгения, не сводящего преданного взгляда со своего благоверного, уже готового потерять сознание. – Какой месяц, у нас собрание в… – возмущённо начал Москва, но тут же был подхвачен за локоть рукой своего собственного мужа. – Месяц, Михаил, – с нажимом произнёс он, сверкая глазами за стёклами очков. – Месяц. Трагический вздох Москвы, наконец, разорвал натянувшееся напряжение. Послышались облегчённые смешки. – Месяц, душа моя, – согласился он, сцепя зубы, и повернул голову к Ростову. – Месяц, месяц, Алексей. Минск хлопнул в ладоши, радуясь, что эта ссора завершилась так благополучно, отчего голова Донского дёрнулась. – Только платье, наверное, надо… – И голову Лёше перевязать… Свадьба снова пришла в движение. Одесса и Краснодар подхватили Ростов уже почти на подлёте к полу, и Запорожье помог им унести его прочь из зала. Подкрутили музыку, ошарашенные ведущие – Моргенштерн и Воля – снова попытались как-то вернуть внимание гостей, предлагая, наконец, бросить букет и бутоньерку женихов. Выдрав у мимопроходящего официанта с подноса бокал с шампанским, Аня торопливо опрокинула в себя весь алкоголь и двинулась к сгоняемой ведущими толпе. Москва зычным голосом зазывал холостых, и города, понимая, что отказать столице будет чревато последствиями, выходили даже не по своей воле. Разве что Красноярск не удалось уговорить ни ведущим, которых Руслан заткнул одним взглядом, ни Москве, на которого Красивый Берег даже внимания не обратил. Енисейский продолжал сидеть в уголке, слегка откинувшись на своём стуле, и гипнотизировал взглядом Иркутск, вышедшего в круг вместе с Тюменью. Аня заметила, поскольку тоже приметила как ухмыляющаяся Таня взяла Дугара под руку. Ну и пёс с ними, с этими сибиряками! Романов вытянул в толпу Костю, а значит туда Ане и нужно было. – Какая русская свадьба без драки? – шепнула она ему под руку, приблизившись. На сцене Москва и Петербург готовили букет и бутоньерку, а ведущие призывали гостей сражаться за букет. Костя с удивлением, будто не ожидал её увидеть, оглянулся, но тут же дёрнул плечом, прекрасно понимая, что Камская говорит об окровавленном Ростове, которого разве что вперёд ногами из зала не вынесли. – Адекватная, – Костя кивнул на Киев, сидящий за столом, и на его обычно невыразительном лице мелькнуло уважение. – Замять решил. Аня не хотела сейчас говорить ни о случившемся, ни о столицах, ни о букетах, которые отвернувшиеся женихи приготовились бросать через плечо в толпу. Она даже не могла всерьёз задуматься о теме, которую тихо предлагал обсудить равнодушный к букету Костя. Нет, Аня не хотела отвлекаться. Она ждала момента, ждала смелости, чтобы броситься в омут с головой, но не знала как лучше и правильнее сказать то, что накопилось, даром что в ней уже плескалось несколько бутылок шампанского. Вселенная будто сама подсказала ей, что делать – музыкой, весёлыми криками и букетом, приземлившимся прямо ей в руки. Аня вздрогнула и слегка качнулась, ударяясь плечом о руку Кости. Она перевела удивлённый взгляд на Екатеринбург и обомлела: он держал бутоньерку Московского. Музыка вокруг них взорвалась, люди аплодировали, что-то весело кричали женихи в микрофон, а Аня отчётливо понимала: сейчас или никогда. – Потанцуем? – улыбнулась она несмело, поднимая букет. Всё ещё удивлённый Екатеринбург перевёл взгляд на её букет и улыбнулся краем губ. – Сочту за честь. Аня вложила руку с букетом в его ладонь, сжимающую бутоньерку и позволила вывести себя на центр зала. Когда Костя обнял её и заиграла музыка, Камская с облегчением вспомнила о количестве выпитого: на них смотрела вся Россия, а она была ужасна в танцах. Настолько ужасна, что танцевать её учил Юра, и если бы не несколько бутылок игристого, она бы уже умерла от стыда. Костя танцевал хорошо. Он всё делал хорошо. Вёл уверенно, но не напористо, лишь слегка покачивая её, без каких-то заковыристых танцевальных кренделей. С ним всегда было комфортно, так спокойно. Следуя их примеру, гости разбились на пары, даже женихи начали танцевать на сцене, о чём-то приглушённо беседуя. Аня бы знала об этом, если бы могла оторвать взгляд от лица Кости. Она искала на его лице те чувства, что бурлили в её животе, но не могла найти. Может потому, что и своим не могла дать названия? Букет в её руке был тяжёл, но Костя поддерживал её аккуратно, бережно, заставляя расслабиться. А Аня всё сильнее сжимала букет в кулаке, пытаясь собрать трещавшую по швам силу воли. Хватит. Она давно всё решила. Она приехала на эту свадьбу с конкретной целью: разобраться в происходящем, и не уедет не солоно хлебавши. Всё или ничего. – Кость, я тебе давно сказать хотела… – тихо произнесла она, привлекая внимание Уралова. Костя был выше её, значительно выше, оттого ей приходилось почти прижиматься к нему грудью, чтобы не слышал кто-то другой. Его лицо, эти золотые глаза были так близко, что Аня, задохнувшись, выпалила быстро и без предисловий: – Я тебя люблю. От неожиданности или чего-то ещё Екатеринбург остановился. Он по-прежнему держал её в руках, но уже не двигался, насторожённо замерев, как зверь, которого загнали в угол и приставили ружьё. Аня не хотела, не хотела, не хотела придумывать такие сравнения, но на лице Уралова была такая мука, что иного просто не приходило в голову. Она ждала. Замерла вместе с ним, ладонью с букетом в его руке, и ждала, не смея шелохнуться. Всё или ничего. – Ань… Его голос, низкий, как всегда невыразительный, сказал ей всё, что она должна была услышать. Аня почувствовала ледяную волну, прошедшуюся от макушки к груди, и также быстро закипающую боль где-то в рёбрах, словно он её ударил. Не имея сил быть сильной, она тут же отступила от него и рванула к выходу из зала, скорее, быстрее, прочь, лишь бы скрыться от однозначного и прямого ответа. Уже у самых дверей её поймали за локоть. – Прости меня, – произнёс всё тот же низкий голос, но в этот раз она услышала эмоцию. Тоску. Сожаление. От этого хотелось рвать волосы на голове. Она не обернулась, пытаясь сдержать крик, томящийся в груди. – Ань, прости меня, – повторил Костя тихо. – Насильно мил не будешь. В груди ходило ходуном. От гнева, отчаяния, боли. Отчего ещё? Не знала, не могла дать названия, но гремучая смесь, яростная, не видящая на своём пути преград, выплёскивалась из неё вместе со слезами. И она не посчитала нужным скрыть их от того, кто посмел их вызвать. – Ну ты и сука, Костя, – горько сказала Аня, разворачиваясь к нему. Тот едва заметно вздрогнул, но не отстранился. Аня сжала челюсть, удерживая желание ударить его по его вечно спокойному, такому понимающему и любимому лицу. – Ты ведь знал, – произнесла она быстрее, чем поняла, что это правда. Раскаяние в плавленом золоте его глаз говорило само за себя. – Скажешь, что нет? Столько лет не догадывался? Она чувствовала себя идиоткой. И не потому, что он столько лет врал ей – вовсе нет. Костя всегда был честен. Только вот ей не хватило ума увидеть этого. – А ты? – выдохнул он, подтверждая её догадку. – Столько лет не догадывалась? Взгляд Ани против воли, а может вполне сознательно метнулся в другую сторону зала, где за столом сидел Юра, которого танцевать или не позвали, или он не согласился. И Юра смотрел на них во все глаза. Она не знала сколько. То ли когда они поймали букеты, то ли когда начали танцевать, то ли когда сорвались через весь зал. Аня не знала, потому что никогда на Юру не смотрела. Она взглянула на измученное лицо Кости и поняла, что тот всегда знал, куда смотрит Юра, потому что сам от него никогда не отрывал взгляда. Её лицо исказилось, Аня зажмурилась, пытаясь унять чудовище, разрывающее ей грудную клетку. – Да почему он-то, Кость? – спросила она со стоном, открывая глаза. Костя выглядел потерянным. Он таким и был для неё. Потерянный. Но разве можно потерять то, чего никогда не имел? – Любовь зла. Его тихие, робкие, но правдивые слова оглушили её. Костя отпустил её локоть, оставляя её в покое. В покое. Спустя столько лет. Его рука больше не держала её, и Аня поняла, сквозь мучавшую её кости боль, что он сделал для неё, для них обоих. Он оставил её в покое. Взгляд Ани вернулся к Юре. Татищев хмурился, это было через весь зал видно. Отчего? Что вращалось в его прокуренных мозгах? Отчего он выглядел таким расстроенным? Аня перевела взгляд на Костю. Тот больше не мог на неё смотреть, опустив глаза в пол. Аня едва удержалась от вздоха. От облегчения? Боли? Сочувствия? Кого здесь, на этой сраной земле, в этом грёбанном зале, ей было жалко? – Желаю вам счастья, – сказала она. Костя мгновенно поднял на неё вопрошающий взгляд. Аня подавила всхлип в горле. – Нет, правда. Не думай, что я не хочу проломить твою голову гаечным ключом прямо сейчас, – слёзы перестали течь из её глаз и получилось даже усмехнуться. Не то чтобы она чувствовала веселье прямо сейчас. – Но даже если ты не заслужил любви, то он да. Костя сморщился, как будто съел что-то неприятное. – Ему твоя любовь нужна. Аня хмыкнула, выпуская всхлип и смех, вытирая щёки. Посмотрела на Костю, на человека, что мучил её своей нелюбовью двести лет, что мучил себя любовью почти столько же, и поняла, кого ей всё-таки жалко. Господи, какая же срань. – Вот поэтому и желаю. Она ушла, не оборачиваясь. А Костя не попытался её остановить. Он оставил её в покое.