I see my reflection in your eyes

Мыльные пузыри. Баттерс.

      Баттерсу хотелось бы верить, что всё было так легко. Очередные мокрые поцелуи вдоль позвоночника, вызывающие (желание) отвращение и колючую боль под рёбрами. Он хотел бы прекратить, отвернуться и уползти, закрыться в ванной и встать под горячий душ, пока солёные слезы нескончаемо будут скользить по тлеющим щекам. Кенни же очерчивает его точёные плечи сухими кончиками пальцев, облизывает потрескавшиеся губы (где-то в тумбе с прошлого месяца завалялась неиспользованная гигиеничка) и развязно шепчет что-то до черта неприличное, касается взмокрелым лбом острых лопаток и бедрами льнет к чужим ягодицам. Стотч прерывисто выдыхает, ладонями стискивает покрывало, пока шелковистые волосы нелепо спадают на глаза. МакКормик оглаживает его бедро, ладонями цепляется за тонкие бока и прижимается к бледной коже, слушает чужое дыхание и мягкие постанывания. Качает тазом и рвано вдыхает влажный воздух, пока по груди скользят капли пота. Где-то сзади за окном завывает ветер, ударяет по стеклу и несется дальше, кружа разношерстные снежинки в танцевальном вихре. Бесконечная зима снаружи и вечное тепло внутри. Оттянуть бы это мгновение на подольше, насладиться бы вдоволь.       Баттерс кусает щёки, мычит и утыкается головой в белую подушку. МакКормик шепчет «Лео» откуда-то сверху и тому хочется провалиться под землю. Лицо пунцовеет и горит огнём, глаза заплывают белой пеленой, а нижняя губа мелко подрагивает. Кеннет ебаный садист, если ему это и впрямь приносит удовольствие — «Лео» выгибается и протяжно выстанывает чужое имя, пока размеренные толчки будоражат его изнутри. Желудок словно завязывается в узел, что-то перекрывает доступ к кислороду — Баттерсу хочется забиться в угол и заплакать. Ему искренне хотелось бы верить, что на самом деле всё было так просто. Что Кенни по-настоящему влюблен в него, что Стотч рад ответить ему взаимностью. Но МакКормик вновь шепчет пошлости, касается уха и проводит языком вдоль шеи. Но МакКормик вновь хватает под рёбрами, льнет ближе и входит глубже, пока Баттерс хнычет от удовольствия, от горечи и от обиды.       «Но МакКормик вновь трахает девушек за твоей спиной, пока ты завариваешь ему малиновый чай и подогреваешь вчерашнюю пиццу».       Будь проклят Картман, говорящий правду. Будь проклята его до больного нелепая детская влюбленность. Будь проклят тот апрель, когда Кенни мимолетно поцеловал его за школой. Будь проклят, несчастный Баттерс. Будь проклят, Кеннет МакКормик.       Кенни выцеловывает его припухлые губы, гладит ягодицы и щекочет своими отросшими светлыми патлами. Баттерс морщит нос, неловко краснеет и поднимает глаза — МакКормик встречает его своим спокойным ясным взглядом, в котором нескончаемо играют смешинка и задор. Он улыбается в тридцать два, отчего возле бледных губ проступают ямочки — Баттерсу не терпится смыть с себя его прикосновения. Голова болит, поясница тянет, кровь пульсирует — а Кенни, вроде бы, даже весело.       В душе Стотч слышит, как МакКормик разговаривает с кем-то по телефону. Нежничает, выговаривает милые прозвища и обещает скоро приехать. Баттерса тошнит не столько от происходящего, сколько от щемящей жалости к себе же. От осознания того, что Кеннет, побрал бы его, МакКормик, украл его робкое сердце, изрезал лезвием, обложил бинтами и вновь истоптал. Горячие капли струятся по худощавому телу, пока Баттерс выгибается и жмурит глаза, кусает губы и сжимает ладони в кулаках. Кровь пульсирует в висках, тёплый воздух наполняет лёгкие, пока слёзы предательски огибают его щёки. Усталый стон вырывается с хлопком двери, цепкие пальцы хватаются за голову, стягивают волосы и упираются в черепушку. «Чёрт…», — шепчет он себе под нос, опускаясь на колени и прижимаясь подбородком к шее. Корчась, словно от раскалённого железа, стискивает зубы и грязно выругивается, сжимаясь всем телом и болезненно сдавливая голову.       …Пока горячие капли очерчивают его худощавое тело, Баттерс вновь неустанно мучает себя надеждами, кормит обещаниями и клятвами. Пока очерчивают, Кеннет выскальзывает на прохладную улицу, пальцами вытягивает горькие сигареты и вымученно улыбается, заворачивая за угол.

***

Груз ответственности. Кайл.

      Стэнли, кажется, никогда не изменится. Кайл смотрит на него то с презрением, то с бесконечной заботой и любовью — Маршу нравится подглядывать за девчонками днем и плакаться в чужое плечо вечером. Брофловски вновь изнуряет себя математическими формулами, зубрит Твена и неумело ляпает очередной проект по генетике — пока Марш опять находит себе проблемы на голову, напивается вдрызг на сомнительных вечеринках, прокуривает последние карманные и совершенно не думает о будущем.       «Придурок», — застревает в горле, когда Кайл вновь заглядывается на чужие темные синяки под уставшими глазами, взлохмаченные смоляные волосы и подрагивающие огрубелые пальцы. На багровые засосы на бледной шее, на остатки смазанной помады под ключицей. Но Брофловски вновь забывается, когда Стэн укладывается головою на его плечо, когда темные непослушные локоны спадают на щеки, когда чужая ладонь неудобно елозит по телу. Когда глаза, бесконечно глубокие, заглядывают в собственные; когда впалые щеки, шершавые и мягкие, по-девичьи дурацки пунцовеют. «Идиот», — когда от Стэнли разит морозной улицей, когда пальцы не слушаются, когда холодок пробегает по телу. Нравится, когда он бредит утром; нравится, когда целует вечером. Не так, не туда, неправильно и неумело — смазано и мягко, нелепо и глупо. Марш хрипло смеется, поддевает ногтем вязаный свитер и улыбается нежно-нежно — Кайл ненавидит себя за то, что позволяет этому случаться.       На очередное утро Стэнли снова мучается болью и мутным взглядом, пока Брофловски с потрохами съедает совесть. Марш не смотрит на него толком, прячется за дверью ванной и умывается холодной водой. Кайла корежит и знобит.       В школе Стэнли ещё раз подмигнет красавице из параллельного класса. Вечером опять постучит в чужую дверь.

***

Бездарность. Твик.

      Крэйг любит Твика. Наверное.       Так ведь? Ну так же ведь?       «Ну ведь так, Крэйг?» — настороженно спрашивает сам себя Твик, стоя у зеркала и обхватывая свое блёклое лицо ладонями. Порой ему просто не верится, что Такер добровольно таскается с ним по скучным местам, разговаривает на неинтересные темы и постоянно, постоянно вытягивает из задницы. Твик хочет извиниться-поблагодарить, разозлиться и спросить вслух. Ему не хватает тех односложных сообщений в мессенджере, ласковых словечек и чёрного кофе посреди дня (хотя сейчас было бы неплохо).       «Почему ты меня не целуешь, Крэйг?», — Твик трогает свои обветренные губы, сжимает и царапает, задевает корочку и грубо прикусывает. Встревоженно бегает глазами по неприятному нагому отражению; проводит ладонями по ребрам, задевает кости таза, голень, плечи и грудь. Всхлипывает и опускает голову, сжимает ладони в кулаках и закрывает глаза. «Разве Крэйгу может такое понравиться?», — вопрос застывает в воздухе, пока жгучие слезы стекают по запястьям; пока он опускается на пол и прижимается лбом к коленям, ворошит жёсткие волосы и сжимает их между пальцев. «Разве я не вижу, как ты смотришь на других?», — на спокойных, с яркой улыбкой и чистыми глазами, с правильным характером и красивым телом.       » — Крэйг, можно я задам тебе вопрос? — застывает в воздухе.       — Конечно, золотце, — он оборачивается, клонит голову вбок и нежно улыбается, трогает чужие кисти и смотрит как-то непонятно.       — Для чего всё это? — спрашивает навзрыд, качается в сторону и дрожит.»       С ним всегда неудобно, неуютно, неприятно. Он всегда странный, неправильный, отвратительный и ненормальный. На предплечье выцарапывают клеймо: «Сумасшедший наркоман», — отец ставит белую чашку на стол, в которой плескается заветное успокоительное. Таблетки за таблетками, капли и порошок, солёные слёзы и раскрасневшиеся глаза. Крэйгу Такеру, наверное, такое бы не понравилось. Твик старается улыбаться и нежничать, смеяться и хлопать ресницами.       «Ну почему ты меня не трогаешь?».       Обними, поцелуй, оближи, пригладь, задень, ударь, затопчи, порежь. Утешь — расстрой, спаси — выбрось, построй — сломай,       полюби — возненавидь.       «Крэйг. Ты меня любишь?»       Остается неотправленным в белесой строке. Твик стирает слова, чтобы через час напечатать вновь.       (Крэйгу, наверное, было бы веселее с той девочкой. Наверное, он бы лучше смотрелся с тем мальчиком. Лучше, если бы я его никогда не встречал. Лучше бы, чтобы он никогда больше на меня не посмотрел.)       Но Крэйг остается. По-прежнему играет с ним в приставку, ворошит его волосы и заливисто смеётся над его шутками. Он строчит забавные стишки, отправляет глупые мемы и фотографии своей морской свинки с разных ракурсов. Твик паникует, запирается в ванной и хватается за ободок раковины — Крэйг улыбается ласково, касается чутко и аккуратно, приглаживает волосы и прижимается щекой к предплечью.       Крэйг, ты сделаешь всё, что я скажу?       Ты сделаешь всё, что я скажу?       Всё? Что я? Скажу?       Крэйг? Ты сделаешь?       Крэйг улыбается — сколько можно?       Касается чутко — сделай больнее.       Приглаживает — вдарь посильнее.       Прижимается — отстань. Иди прочь.       Крэйг? Ты слышишь?       Обними меня. Прошу. ㅤ