Несчастливый конец
27 января 2022 г., 05:11
Ночь. Весёлая компания, ор девчонки, к которой лезет какой-то малолетний. Мы с друзьями сидим на кухне. Я до сих пор так и не понял, что мы здесь вообще забыли. Громко орёт что-то из поп-денс-реп музыки, а лишь вспоминаю песню ШАРОВ «Дети делают детей». Рядом сидит Миша, я уж и забыл сколько времени я на него нагло пялюсь. Миша — мой хороший друг, да ещё к тому же красавчик; нет я не люблю его в романтическом смысле, но его эстетика завораживает.
Эти чёрные густые волосы, эти глаза цвета тумана над лугом и кожа цвета молока, ах его тонкое тело и пухлые губы, и эта мешковатая одежда. Да, его эстетика завораживает... Завораживает даже сейчас, когда он лежит в больнице после попытки самоубийства.
Мозг любезно подбрасывает картину его лежащего голого в ванной, картина его с изрезанными венами в окровавленной воде, и я рядом на коленях, а на телефоне опять «Колыбельная Брайана Молко».
Дима тогда был в отъезде, у Мэри сессия, одни мы бухие на чьей-то квартире, я разглядываю его, а он просто говорит о чём-то...
Дверь в палату распахивается и из неё начинает веять зловещей аурой
«Дима... — Промелькивает в голове мысль. — Значит вернулся... Значит опять эти нелепые разборки...»
Дима всегда был слегка вспыльчивым, а за Мишу убил бы любого, даже если этот любой заботиться о его же нервах...
В тот день я написал ему записку, сказал обо всём произошедшем той ночью. После написал куда именно положили его половинку. Я не звонил ему, потому что знал: Миша не любит, когда Дима за него беспокоиться.
— Ты! — Взревел парень, на что я лишь устало кивнул
— Я...
— Почему ты не позвонил?!
— Ты же знаешь, что Миша не любит, когда ты за него беспокоишься... — мою фразу оборвали на половине
— Ты не ОН! — ещё сильнее зверея прокричал парень. И только сейчас я поднял на него усталые серые глаза, давая себе рассмотреть агрессора
Темные, почти черные волосы, которые едва лезут ему на уши, смешная челочка, которая находится в постоянном беспорядке. Карие большие глаза, которые особенно выделяются на его лице. Пухлые губы, чуть вздёрнутый нос и кожа цвета корицы. Он был красив. Они с Мишей составляли идеальную пару, однако сейчас его обычно умиляющая злоба, скрывающая волнение лишь изводила мои и без того избитые трёхдневной бессонницей нервы.
— Ты хоть понимаешь, насколько ты идиот?! — Всё ещё вопил парень. — Приезжаю я значит домой, хочу порадовать любимого, а там пустота и лишь на комоде одинокая записка: «Миша пытался умереть. Я не на долго отлучился и сейчас пишу это. Мы в Введенской городской клинической больнице... Там спросишь какая палата...» Ты хоть знаешь, как я испереживался?!
— Я, да я! А ты знаешь, как мне было херово, когда я его нашёл? А когда звонил в скорую попутно накладывая жгут? А ты хоть понимаешь какого мне сейчас, когда он уже третьи сутки лежит здесь полумёртвый, когда я уже третьи сутки на ногах, потому что не могу уснуть, ибо каждый раз, когда я просто моргаю, я вижу картину его в кровавой ванне?!
Мой мозг отказывался работать. Я попытался подняться, но тут же свалился на пол от переутомления и ушёл в спасительное забытие.
Этот сон... Я опять на Костре трёхлетней давности. Последний Костёр последнего свободного лета. Я обещаю Мише, что, если мы поступим в Питер, я обязательно буду помогать ему и первый год без вопросов покупать всё, что ему понадобиться в разделе 18+.
Да, последний Костёр перед тем, как я узнал, что поступил в СПФХУ на факультет химической технологии лекарственных средств. Тогда я думал, что моя счастливая жизнь близко, она вот тут совсем рядом, просто протяни руку и коснёшься её, но это мнимое счастье после проверки реальностью оказалось лишь пыльным ящиком на высокой полке, до которой, пока ты не подставил стремянку, просто очень трудно дотянуться. Именно тогда я понял, что сам сбежал от своего счастья трусливо поджав хвост.
Да... на поверку мечта оказалась дрянью. А я? Я остался несчастным, да ещё и одиноким как минимум на один год. Оказалось, что завести друзей в большом городе слишком тяжело, а про любовь я вообще молчу... Кто-то мог бы сказать «ну вот Миша же нашёл, и ты найдёшь». Вот только мой друг приехал в стылый, угрюмый Петербург уже обретя любовь, а я — нет.
Сон ласково подбросил воспоминания, о том, как я встречал Мишу на вокзале. И вот он выходит, но при нём нет вещей. За ним выходит явно чем-то очень раздражённый парень.
— Знакомься, Марк, это Дима, — сонно говорит лучший друг. — Дим, это Марк — мой друже.
— Привет! — Дружелюбно улыбаюсь я на что Дима лишь кивает и отдаёт мне одну из тяжеленных сумок.
На этом воспоминание кончается, и я вновь оказываюсь на нашем Костре. Мы сидим болтаем о чём-то, слушаем "нашу" музыку. Я счастлив. Как же давно я не ощущал его, этого всепоглощающего счастья и умиротворения, которое я мог бы ощутить на природе, а ещё лучше там — в захолустной деревушке, затерянной где-то в Ярославской области. Но, увы, реальность такова, что учёба, работа и прочие "радости" взрослой жизни не опускают меня даже во время законного отдыха.
«Да... Первый год был труден...» — промелькивает последняя мысль перед пробуждением.
Белые больничные стены и тишина встретили меня в пустой палате. Никого... От одной мысли о вновь наступившем одиночестве ком вдруг подступил к горлу. Маленькие капельки полили из глаз моих, но я быстро взял себя в руки. Я встал и лениво начал осматривать комнату. В палате было шесть кроватей по три с каждой стороны и ни одна из них, кроме моей, конечно, не была занята, что немало насторожило меня, ведь это была не частная клиника, а гос. учреждение. У каждой койки стояла тумбочка и стул. В углу имелось четыре потрёпанных временем ширмы, которыми при желании можно было отгородить пациентов или отгородиться самому, если вдруг ты затворник. У окна стоял небольшой стол, а у двери — ростовое зеркало. Заглянув в это зеркало, я внезапно для себя увидел тощего с чуть впалыми щеками и огромными кругами под глазами смуглолицего уродца. Незнакомец сутулился. Этот странный парень был одет в чуть полинялую рубашку и старенькие узкие джинсы. Слегка сальные и длинные рыжие волосы его ниспадали до плеч, а тонкие губы были искривлены в какой-то ухмылке. С ужасом я понял, что этот самый «незнакомец» и есть я сам.
«Вот, что бывает, когда ты три месяца не заглядываешь в зеркало! — Ругал я себя. — Теперь понятно почему от тебя все шарахаются, а дети, завидев тебя, нередко начинают плакать».
Я быстро надел кеды, лежащие под кроватью, и тут же вспомнил, что было до того, как я попал сюда. Всплыли кадры из ванной и воспоминания о трёхсуточном бодрствовании.
— Миша! — с этим криком я просто пулей вылетел из палаты и лишь каким-то чудом не налетел на какую-то девушку, проходившую в этот момент мимо. К счастью, этой девушкой оказалась Мери. Почему к счастью? Да потому что по глупости своей я не запомнил в какую палату положили моего дражайшего друга.
— Привет... — Всё ещё отходя от шока пролепетала миледи, на что я лишь кивнул
— Где Миша? — Не узнал я свой собственный слишком хриплый голос.
— В палате №303... А что ты здесь делаешь? — На последний вопрос я лишь неопределённо пожал плечами, мол сам не знаю и побежал в ту сторону откуда шла Мэр.
***
Дверь в палату №303 открылась сама. Передо мной предстала, ошарашенная таким внезапным появление гостя, медсестра. «Ну вот ещё одну девушку ни за что ни про что испугал» — грустно подумал я. Уступив девушке и тем самым показав, что во мне ещё остались хоть зачатки джентльмена, я прошёл в палату под всё тот же недоумевающий взгляд медсестры, которая вскоре всё же удалилась по своим медсестричим делам. Миша уже был в сознании, рядом с ним на стуле сидел Дима. «Интересно, а сколько я там провалялся?» — пронеслась мысль в голове. Миша и Дима повернули свои лики ко мне и их лица тоже излучали шок. Хотя, я бы, наверное, так же выглядел, если бы увидел приведение с моторчиком. — О, а вот и мой рыцарь с сияющими подглазинами! — как-то уж совсем безрадостно улыбнулся мой друг. Дима и вовсе лишь одарил меня каким-то уж очень загадочным взглядом и тут же отвернулся обратно к Мише — Садись, раз пришёл. —Я... Я видимо не вовремя... — Сдавленно и как-то уж совсем жалко улыбнулся я. — Я, наверное, завтра зайду... Тебе что-нибудь купить? Миша отрицательно помотал головой, и я тут же вышел вон из помещения. Уходя из больницы, в моих мыслях то и дело промелькивали то грустные глаза друга, то тупая фраза, сказанная мной уже давно: «прости, Миш, я уйду раньше», то ещё более тупая геройская мысль: «пока я жив, ты не умрёшь». Квартира встретила меня молчанием, впрочем, как и всегда. Мне много раз говорили, что я должен завести себе хотя бы кошку, раз я так резко отказываюсь от любого даже теоретического сожительства, но я понимал, что просто не осилю дополнительные финансовые затраты, не говоря уже о моей забывчивости. Что касается одиночества, то я привык, оно было моим спутником с самого рождения. Я — единственный, в прочем не запланированный и, скорее всего, нежеланный ребёнок в семье. Практически с самого рождения я был спихнут на попечение бабушки и деда, отца я не знал, а мать всё время пропадала на работе, чтобы хоть как-то прокормить нас. Моё детство прошло в деревне и это были самые лучшие годы моей недолгой жизни. Хотя... Моё «детство» закончилось в шесть лет с первым роковым предательством. Позже за все те года произошло ещё не мало «приятностей», но среди прочих больше всего на мою судьбу повлияло три предательства. Первое произошло в шесть, когда я сильно поранил ногу упав с труб и мой «друг» сбежал, боясь ответственности, тогда я потерял немало крови пока добрёл до амбулатории и именно тогда я понял, что можно надеяться только на себя. Второе случилось в 13, когда моя «лучшая-подруга-почти-сестра» стала высмеивать меня перед какой-то шайкой «крутых» парней и девушек, тогда я впервые причинил себе боль. Третье же произошло в 16, когда я узнал от своей «любящей» бабушки, что я «непутёвый выродок, зачатый по ошибке, что закончит свою жизнь в наркопритоне», тогда я впервые попытался покончить с собой. «Радостные» воспоминания о «счастливом» детстве убили моё и так катившееся в говно настроение. Теперь, когда я остался один, я впервые за три с лишним года дал волю чувствам, впервые за три с лишним года я снял маску. Я выл белугой, пачки, раскиданные по дому, ушли одна за одной. Когда я успокоился с последней пачке оставалось лишь три сигареты. Я заглянул в календарь «21 июля» — гласил он. «Лето... — Пронеслась в голове отрешённая мысль. — Стало быть скоро концерт Шаров... Он будет как раз в полнолуние...» Я взглянул на билет, на котором было написано «24 июля 20ХХ, партер, цена: 1400» «Три дня... Скоро это всё закончится, нужно только потерпеть» — протекла, словно смола по дереву, меланхоличная мысль. План был составлен, билеты на концерт и последнюю электричку куплены, осталось лишь дождаться вечера пятницы, и долгожданная смерть примет меня в свои объятья. Я уже давно знал, что не пригожусь этому миру и годы учёбы в СПФХУ лишь подтвердили мои догадки. Я был неудачником с упеваимостью чуть выше среднего и при этом полным отсутствием личной жизни, казалось, что весь мир восстал против меня и лишь тот маленький клочок друзей, что окружали меня, сдерживают натиск этого цунами. «Прости, Миш, но я уйду первым и меня ничто не спасёт» — вновь промелькнула мысль. Она была глупой, но в то же время и самой правдивой. Теперь же оставались считанные дни, до такой долгожданной смерти. И нет, я не умру в какой-нибудь задрипаной квартирке, нет... Я наконец выеду на природу, чтобы уединится с ней навсегда. Последний раз в своей грёбаной и никому ненужной жизни я услышу щебет птиц, в последний раз вдохну чистый лесной воздух. Да, я умру не на родине, и это печалило, но в каждом плане есть свои косяки... За этими нелёгкими мыслями я не заметил, как отключился на холодном полу гостиной. Проснулся от трели телефона, звонил Миша. Из недолгого разговора я понял, что его состояние настолько улучшилось, что его переводят в психиатрическое отделение всё той же больницы, где его будут лечить теперь уже от депрессии. Сказать, что к концу разговора я чувствовал себя хуёво, значит ничего не сказать. Из-за меня мой лучший друг, по сути, попал в психушку и теперь его оттуда не выпустят как минимум несколько месяцев. Я понимал, что теоретически это по итогу может привести к сильным ограничениям в его сторону, но всё ещё надеялся на простой запрет покупки и ношения оружия и работы в сфере охраны, потому что ни то ни то Мише было не нужно. День начал катиться коту под хвост с самого утра. После нашего с другом разговора не прошло и пары часов, а я уже тусовался рядом с психиатрическим отделением с пакетом вкусностей. Миловидная медсестра в этот момент уже некоторое время возилась с документами, а потому я никак не мог её отвлечь, но прошло уже больше получаса, а девушка всё никак не могла разобраться с бумагами, и я всё же решился подойти к ней. — Добрый день, извините, но я бы хотел узнать, где лежит Михаил Явин, — проговорил я и улыбнулся самой обворожительной улыбкой, на которую был способен. Девушка, посмотрев на меня, вздрогнула — Да, да, конечно, сейчас я посмотрю. — Девушка тут же залезла в компьютер и застучала тонкими пальчиками по клавиатуре. — Он лежит в 7 палате, но часы приёма скоро закончатся, так что я бы советовала вам зайти завтра. — Анна, как я уже прочитал у неё на бейдже, тут же вновь начала копаться в бумагах — Спасибо, но я лучше посижу с ним сегодня. — Проговорил я и зашёл в отделение. Палата №7 нашлась с удивительной быстротой. Это была маленькая четырёхместная комнатка, выполненная в зелёных и белых пастельных тонах. Цвета успокаивали и это был прекрасный плюс этой палаты. Кровати были застелены белым постельным бельём и очень контрастировали с тёмно-коричневыми выполненными под дерево каркасами. У каждой кровати стояли белые тумбочки. Окна были с решётками, но даже так из них открывался великолепный вид. Так же в палате на подоконниках стояли разные растения. В общем с палатой Мише очень повезло, и она была похожа на платную палату для VIP клиентов, хотя, возможно, это было правдой, ведь Дима волне мог об этом озаботиться. Как только я зашёл в палату, тут же почувствовал некую лёгкость и даже мысли о суициде на какое-то время ушли на задний план. Однако, увидев Мишу с потухшими серо-зелёными глазами, вся моя грусть тут же вернулась. Сейчас он больше был похож на сломанную куклу, нежели на человека, который всего неделю назад пел и веселился вместе со мной и нашими друзьями. Мне было грустно и больно смотреть, что с ним сделала жизнь. Теперь я был на все 100% уверен, что жизнь — сука и при том полнейшая. — Привет, а я тебе мармеладок, сырков и прочих вкусностей принёс. — Миша лишь как-то глупо улыбнулся. Все остальные пациенты так же не обращали на меня внимания. — Чем эти гады тебя накачали? — Антидепрессанты и транквилизаторы... — Радостно проговорил мой друг. Теперь мне было понятно, что я даже не смогу с ним попрощаться по нормальному, потому что эти долбанные доктора сделают из него типичного овоща. — Мишунь, я оставлю вкусняшки в тумбочке, пожалуйста вспомни о них завтра, ну или как лекарство действовать перестанет, хорошо... — Я улыбнулся очередной масочной улыбкой, на самом деле хотелось реветь, извинятся и бить всё подряд, лишь бы мой друг пришёл в себя. — Миш, прости, прости меня за всё, что делал неправильно, я ведь очень хотел, чтобы ты был счастлив. Прошу, не стань здесь овощем, живи и радуйся. Ты мой лучший друг и я тебя очень сильно люблю самой настоящей дружеской любовью. Пока... Наконец-то я вышел из этой палаты. Она, как и всё в этом мире была лишь визуальной ловушкой, попав в неё, тебе может показаться, что ты в безопасности, но нет, придут врачи и ты вдруг резко для всех перестанешь быть похожим на человека, станешь куклой в руках санитаров. «Надеюсь, я больше никогда не увижу его таким.» — промелькивает грустная мысль. И ведь действительно я его больше никогда не увижу, а он возможно завтра даже не вспомнит, что я к нему приходил... Господи, да за что нам всё это?!***
Следующие два дня, ровно до вечера второго, были как в тумане, кажется, я просто бесцельно бродил по квартире пока бодрствовал. И всё это время занимался самобичеваниям. Переосмысление жизни и осознание, что само моё существование было ошибкой лишь увеличивали желание побыстрей умереть, чтобы уже навсегда, чтобы уже никогда не вспоминать. Просто забыться вечным сном, который ничто не в состоянии будет разрушить. И вот наконец-то долгожданный вечер пятницы. Я еду на концерт в то же время потихоньку делая наброски предсмертной записки. Сама записка будет напечатана уже в электричке и поставлена на отложенную публикацию. На удивление быстро я добрался до бара, в котором будет проходить концерт. Где-то двадцать минут до начала, но передние ряды уже забиты, хотя теперь для меня это не так и важно, но всё же немного обидно, что на последнем в жизни концерте, я не в первых рядах. «Ну и идите все нахуй!» — промелькивает не очень-то приятная мысля. И вот он — Вася Звёздкин — выходит в зал разговаривает со всеми, я лишь благодарю его за творчество. Мне больше ничего и не требуется, он просто услышит мои последние слова благодарности. Это не первый их концерт, на котором я присутствую и каждый раз я просто благодарю Васю, а он всегда лишь мягко улыбается и говорит спасибо. Мне больше ничего и не требуется простое человеческое спасибо и его последняя в моей жизни мягкая улыбка. Ритуал не нарушен. Я просто спокойно отхожу от него.***
Концерт завершён, последние песни допеты, благодарности сказаны. Последние фотографии сделаны. Кто-то, возможно, спросит: «Зачем фотографии без пяти минут покойнику?», а я отвечу: «Просто ради того, чтобы предсмертный пост не был испещрён одним лишь текстом». Наконец я выхожу из бара и еду на такси на последнюю электричку и приезжаю как раз вовремя, мой конечный транспорт только-только подъехал к перрону. Я быстро расплачиваюсь с водителем и ухожу. Поезд отъехал, и я вместе с ним. Телефон уже вынырнул из кармана и текст потихоньку печатается, а по мере написания уходит и моё последнее желание жить. Завещание давно написано и вступит в силу, как только я опубликую последний пост. Я знаю, что уже никогда не вернусь, знаю, что меня никто из людей не найдёт, ведь я уйду туда, где они редко ходят. И вот он готов, мой последний пост... Как же это чертовски грустно звучит, но ведь, по сути, так и есть. Смерть, это ведь грустно, так? Я никогда не понимал, почему же смерть должна быть грустной или страшной, ведь это неизбежное состояние любого живого существа. «Что касается бессмертия, это вообще бред: даже звёзды рано или поздно гаснут, а уж они куда более совершенные конструкции, нежели люди.» — кажется так было сказано в одной книге, но я уже не помнил в какой именно. Наконец настало время перечитать пост и поставить его на отложенную публикацию. «Миш, прости, но я уйду первым. Я обещал присматривать за тобой пока мы в Питере и пока мы оба живы. Что ж, теперь я не смогу тебя оберегать, но я не сильно за это беспокоюсь, ведь у тебя есть Дима... Что ж... Это конец! Последний концерт завершён, последние фотографии сделаны. Я очень рад, что совершил это перед смертью... ШАРЫ, вы были моим последним утешением перед концом. Кто-то, возможно, спросит: "Зачем? Почему?", ответ простой: я более не чувствую надобности в себе в этом мире. Мне больше незачем жить. Я наконец умру там, там, где всегда мечтал жить. Я никогда не умел красиво прощаться, и сейчас прошу об одном: не скучайте по мне и уж тем более не горюйте, знайте я умер счастливым. Мам, прости, но я дал себе обещание. 21 год — моё число, 21 — год, на котором я должен умереть. Да, 21 — моё число, равно как и 3... 3 года я ждал подходящего момента и наконец дождался... Если вы читаете это, значит я уже мёртв. Спасибо тем, кто оставался со мной до конца. Спасибо тем, кто ушёл... Последнее моё желание: не ищите меня, а лучше поскорей забудьте. Прощайте...» Да, текст стоит того, чтобы его прочитать. Я добавляю несколько фоток и ставлю на отложенную публикацию. Долгое блуждание по лесу и вот, наконец, я в чащобе, где ещё не ступала нога человека. В пачке всё ещё три сигареты. Я выкуриваю их залпом. Приходит расслабление, из рюкзака наконец выуживаются антидепрессанты и водка. Двадцати должно хватить. Я глотаю таблетки и запиваю это всё жгучей водой. Едва я успеваю присесть, оперевшись спиной о высокую сосну, как приходит долгожданное забытие. «Вот и всё» — последнее, что приходит в голову. Сон укрывает меня с головой и мозг на последних минутах жизни генерирует последний сон. Опять Костёр и счастье и лишь «наша» музыка.
