Мертвая рыба

Ициар зашла в трейлер. От холода ночи не осталось и следа, настолько разгоряченной она была после съемок рыбной ночи. Собственно, и от ночи следа не осталось: рассвет брал свое над тьмой, окрашивая небо в темно-синий. Но тьма и не думала уходить — она все глубже пробиралась в душу Ициар, ведь ночь Хека тоже подошла к концу. Последний флешбэк из монастыря и последняя сцена, где за маской Ракель могла скрываться настоящая Ици и брать без оглядки все, что она хотела, но то, что никогда не будет принадлежать ей в реальной жизни. Завтра, вернее, уже сегодня, она вновь проснется усталой, прочитает несколько сообщений от Роберто, на которые она никогда не хотела отвечать, нанесет патчи, чтобы скрыть опухлость глаз после очередной ночи в компании с текилой, наденет свою фирменную улыбку и поедет на работу. Ей нравилась ее работа, истории, которые она могла рассказывать от первого лица, жизни, за которыми она могла спрятать свою собственную, ее коллеги. Они всегда находили ее очаровательной — она не была. Они делали ее такой — своими шутками, своей заботой. В те моменты ее фирменная, выработанная перед зеркалом, улыбка спадала, и на свет появлялась ее собственная, искренняя, которая редко появлялась, когда рядом с ней были люди, которых она любит. Вернее, единственный человек, которого она обязана любить. Ициар взяла со столика расческу и горько ухмыльнулась. Он всегда изображал невероятнейшую заботу о ней перед камерой: являлся на шоу, после долгой разлуки, заставляя ее изображать радость и целовать его на глазах у всех, приносил ей кофе во время зум-конференции, показывая всем, что о ней заботятся и она счастлива (ложь, везде ложь), приносил ей пиво во время их общего концерта (нет, ну здесь она действительно была благодарна, — алкоголь помогал ей притупить ее чувства и легче перенести то, чему, как ожидается, она должна быть счастлива до небес). За камерами он никогда не был таким, но она никогда не обвиняла его, стараясь поддерживать во всем, за что он брался. Их группа не приносила особого дохода, а если им и удавалось заработать, практически все эти деньги уходили на инструменты, оплату репетиционного зала, на новые струны для гитар и прочие вещи. Его фотографии, какими бы потрясающими он их не считал (она ничего не понимала в фотографиях и не хотела понимать — упаси господь ее обмолвиться, что они бездарны), никогда не находили своего применения: ни она выставка не хотела их принимать, инстаграм-аккаунт не собирал даже минимального количества подписчиков, которые помогли бы монетизировать его дело. После того, как она, она сама, стала популярной, на его аккаунт подписались ее фанаты. Она была благодарна, — что угодно, лишь бы у него было меньше поводов снова накричать на нее за то, что она не заслуживает той любви, которую получает — и от фанатов, и от коллег, и от него самого. Ведь он ее все еще любит, как и она его, не так ли? Ициар улыбнулась себе в зеркале. Хуан и Марио были полной противоположностью: перед камерами Приетто и Суарес ненавидели Ракель, заставляли ее чувствовать себя так, как Ициар чувствовала себя рядом с Роберто, но стоило камерам выключиться, как от суровых полицейских не оставалось и следа, а сами Хуан и Марио выливали на нее всю свою доброту, за которую она никогда не перестанет быть благодарной. Вся их нерастраченная энергия выливалась в заботу о ней — принести ей куртку в перерыве между уличными сценами, осторожно поддержать ее, пока она пытается дойти до своего стула после продолжительного бега на высоких каблуках, а то и вовсе подхватить ее на руки и отнести, куда она скажет — в палатку, в столовую, обратно на площадку… Она знала, что они уставали не меньшее нее самой: Марио в то время, когда они еще работали бок о бок в палатке, работал над книгой и приходил на площадку после бессонных ночей, — «Еще одно издательство отказало мне», — скажет он с улыбкой, протягивая ей кофе, за которым он заезжал каждое утро перед съемками, и никогда не забывал взять завтрак и для нее. Он знал, что его детище не принесет дохода, который позволил бы ему не искать стороннюю работу, чтобы продержаться на плаву. Творческим людям всегда тяжело было извлечь что-то из дела, которым они занимались по воле своего сердца, а не из-за коммерческих контрактов. Отличие заключалось в том, что Роберто принял это и вымещал свою злость на Ициар, в то время как Марио цеплялся за каждую возможность и никогда не отказывался от маленьких ролей, которые дадут ему средства, чтобы заботиться о престарелых родителях, и связи, через которые он снова попытается произвести на свет то, чем ему так хотелось поделиться с миром, пусть после этого ему и снова придется играть безмолвных охранников, потому что книга не окупит расходы на ее издание. Она была рада увидеть, что есть люди, разделяющие ее позицию — она сама пятнадцать лет снималась в мыльной опере, чтобы дать себе возможность не умереть от голода и продолжать петь. Эта же мыльная опера позволяла Роберто сидеть дома в тепле и уюте, заливая пивом очередной «плохой день». И вот случился «Бумажный дом», — она стала хорошо зарабатывать, ее стали узнавать на улицах, — «Теперь нельзя просто взять рюкзак и сбежать от всего мира», — смеялась она в интервью. Как будто раньше она могла это сделать — он всегда путешествовал вместе с ней, вернее, она с ним. И для нее никогда не было ни малейшего шанса сбежать от него.

***

Черт знает, сколько раз Хесус орал, что дубль окончен, — он не отпускал ее из своих объятий. Плевать, что их окружала толпа людей, плевать, что Ициар отрицательно мотала головой, умоляя его остановиться. Нет, это один из их последних экранных поцелуев, и он не упустит возможность насытиться ею на всю оставшуюся жизнь. Глупо улыбаясь, Альваро вошел в трейлер. — Если ты думаешь, что после всего, что ты устроил со своей шлюшкой, я позволю тебе видеть детей, ты ошибаешься. — в трейлере его уже ждала Бланка. У Альваро не было больше времени на фантазии и смакование закончившейся сцены, но что-то хорошее определенно закралось в его сознание. Он был пойман с поличным. И вот она здесь, первая заговорила о разводе. И если еще несколько мгновений назад он и мечтать не мог о том, чтобы уйти из семьи и поехать за Ициар в Бильбао или куда-там еще, да не важно — за ней хоть на край света, — то теперь он ясно понимал, что Бланка сама поставила его на порог счастья. Если бы она еще не шантажировала его детьми… — Что ж, — Альваро поправил очки, пробуждая внутри себя Профессора. Профессор единственный сейчас мог бы вести переговоры с трезвым взглядом на ситуацию, чего сам Альваро сделать не мог, — Если ты думаешь, что я не подключу лучших адвокатов этого мира и не использую на всю катушку свои связи и популярность, чтобы отвоевать свое право видеть детей, даже если это значит, что мне придется лишить их биологической матери… — Что ты несешь? Какой биологической… — Они еще маленькие. И эта «шлюшка», — раздраженно выделил Альваро характеристику, которую Бланка дала его любимой женщине, — Станет для них прекрасной матерью, которую они искренне полюбят. Ненавидел ли он себя за эти слова? Он не знал, у него не было времени. В конце концов, он доверял своему внутреннему Профессору, а тот совершенно не спрашивал мнения самого Альваро. Бланка встала с кресла и вплотную подошла к без пяти минут и лет судебных тяжб бывшему мужу: — О, так она уже и детей моих прибрать к рукам решила. Мужа моего ей уже мало, — на ее лице выступила змеиная улыбка, но глаза кричали о страхе потерять двух мелких карапузов, которые, вдоволь объевшись полуфабрикатными блинчиками, пускали слюни в своих кроватках, не подозревая, что их родители готовы были разорвать их на части, лишь бы не отдавать друг другу. Но ведь дело было не в них, не правда ли? Какой родитель использует своего ребенка как инструмент для шантажа? Альваро не задавался этим вопросом, стоило ему хоть на секунду включить человечность, как Профессор падет, а Бланка, которую он искренне считал хорошим человеком, и перед которой чувствовал свою вину за измену, теперь лишит его самого дорого. — Что ж, если ТЫ не хочешь их потерять, нам придется договариваться. Согласовывать время посещения детей, распределять их каникулы так, чтобы они успели провести их с обоими родителями. Потому что, дорогуша, в отличие от тебя, я все еще ставлю наших детей превыше наших разногласий, — спокойно продолжал Профессор. Бланка опустила глаза и повернулась к выходу. Но прежде чем открыть дверь обернулась на мужа: — Сделай одолжение, не приезжай сегодня домой. Поговорим обо всем позже и в присутствии адвокатов, — она еще немного помедлила, — И я не хочу видеть твою шлюху рядом с моими детьми. Но прежде, чем она успела закончить свою мысль, в трейлер, без стука и прочих церемоний, вошли Найва и Марио. Вот уж кого Альваро ожидал увидеть меньше всего, хоть и знал, что каст полиции тоже приехал вместе с ними, но в отличие от банды, они не снимались здесь, а на полную катушку веселились в ближайших барах, на пляжах, да и просто в гостиничных клубах и даже в фойе, ожидая, когда их коллеги закончат съемку и присоединятся к ним для идиотских игр, которые, несмотря на то, что все они были далеко не детьми, все еще были очень веселыми. Возможно, большое количество алкоголя делало их такими. Найва, кажется, на секунду растеряла свою решимость, с которой ворвалась к нему в трейлер, но раньше, чем кто-либо мог это заметить, она смерила Бланку огненным взглядом. Женушка в долгу не осталась: — Может, вы не заметили, но вы явно помешали нам. — Тем лучше, — отрезала Найва, — Я здесь по делу, а этот, — она указала кивком на Марио, — Моя грубая мужская сила, если мне придется ее применить. Бланка захохотала в голос и обернулась на Альваро: — То есть, ты в порядке с тем, чтобы этот шкаф меня избил? Раньше, чем Альваро успел среагировать, Найва схватила Бланку за волосы и впечатала ее в закрытую дверь трейлера. — Марио мой друг, и я не позволю ему марать руки об такую тварь как ты. Он здесь для Альваро, а тебя я сама, с превеликим удовольствием, одной левой ушатаю, если хоть малейший повод мне дашь, — прошипела Найва, игнорируя похлопывания по плечам от Марио, который пытался пресечь их еще не начавшуюся драку. Тем не менее, Найва отошла от брюнетки, и поправив джемпер, подняла голос: — Значит так. Ты, — она ткнула пальцем в Альваро, — Я хочу, чтобы ты записал партию к моей новой песне. Расстроишь меня — Марио отмутузит тебя так, что обе твои бабы никаким супер-клеем твои косточки назад не склеят. Марио опустил глаза. Конечно же, он уже осознал, что играть в карты с Найвой на желания — дело гиблое. Но он, какого-то черта, все еще верил в людей, и не ожидал, что она будет настолько жестко мухлевать. — А ты, — Найва снова повернулась к Бланке, которая все еще держалась за горло после схватки с рыжей, — Только попробуй встать у этого недотепы на пути, — Бланка набрала в легкие воздух, чтобы перебить ее, но Найва подняла палец прямо перед ее носом, не позволяя и звука вставить, — Только попробуй шантажировать его детьми — Я разукрашу тебя так, что твои родные дети примут тебя за бабайку и убегут до самого Бильбао.