Damaged

      Прежде всего, Том — художник.       Том Реддл не подросток, у которого кружится голова от небольшой наготы, — он знает, что обнаженное искусство может быть довольно изящным, если его правильно исполнить. Он не считает себя извращенцем за то, что ему нравится смотреть на обнаженное искусство, в то время как анатомия человека, несмотря на его собственные исследования и тому подобное, все еще была так очаровательна для него.       Но это не значит, что Том не может наслаждаться плотскими утехами (он мужчина, и, в конце концов, всего лишь человек), или не испытывает влечения к моделям упомянутых произведений искусства.       И это как раз то, что он чувствует к мальчику, стоящему перед ним, прямо сейчас.       Парень не может быть старше семнадцати — гладкая кожа, круглые очки на носу, темные и растрепанные волосы. Он тоже новичок в модельном бизнесе. Том может увидеть это по неуверенным взглядам, что он иногда бросает в сторону фотографа, как будто ища поддержки.       Мужчина не собирается говорить этому ребенку, что он прекрасен, даже если это правда. Реддл знает, что модельный бизнес чрезвычайно жесток, и он знает, что, хотя у мальчика потрясающее тело и безупречная бледная кожа, у него будет много неприятностей из-за своего роста. Он не очень высокий, и Том задается вопросом, являются ли очки частью его образа. Если это не так, то ему скоро придется начать носить контактные линзы, потому что очки его никуда не приведут, пусть и придадут ему невинный вид школьника.       Тому не нравится его нынешняя работа — снимать голодающих моделей для известного бренда одежды. Том предпочел бы тратить свое время на настоящие художественные снимки вместо того, чтобы заниматься этими коммерческими фотосессиями, но факт остается фактом: эта работа довольно хорошо оплачивается, и даже если у него нет никаких финансовых проблем, он считает, что всегда приятно иметь большую сумму денег на своем банковском счете.       Мальчик засовывает большие пальцы в петли для ремня, красиво изгибаясь всем телом. За этим следует вспышка камеры. Парень снова позирует — одна рука у него в волосах, другая дразняще оттягивает пояс джинсов так, чтобы были видны только буквы на его боксерах. Еще одна вспышка.       В конце концов, секс продается. И не все ценят красоту так же как Том.       На мальчике нет рубашки, потому что эта фотосессия посвящена джинсам и нижнему белью. Том знает это, так как закончил с моделью женской линии одежды всего за несколько минут до этого, мысленные образы того, как она небрежно демонстрировала свою несуществующую грудь почти с надеждой, как будто пытаясь произвести на него впечатление, все еще очень живы в его сознании. Том, возможно, был бы впечатлен, если бы она не была женщиной.       Видите ли, Том гей. В конце концов, именно по этой причине от него отреклись, но он считает, что стать одним из самых известных фотографов в бизнесе было достаточно большим ответным ударом для его отца. Мать Тома, благослови господь ее душу, умерла, когда ему было всего семь лет.       Другая поза. Еще одна вспышка. Еще мгновение зрительного контакта, прежде чем мальчик поворачивается спиной к фотографу и кладет одну руку на бедро, другая свободно свисает сбоку. Мальчик нервничает, но он знает, как работать с камерой, и после третьего кадра у Тома уже есть то, что ему от него нужно.       Но это не мешает ему фотографировать. Том позволяет себе ненадолго насладиться бледной кожей.       Потому что, прежде всего, Том знает, как наслаждаться и ценить красоту.       Этот парень не выглядит таким худым, как большинство моделей, с которыми он сталкивался раньше, и он также не чопорный и не высокомерный. Он просто делал то, за что ему платили, и Том может оценить это в нем.       Никаких светских бесед. Просто сразу к делу.       В комнате никого нет, кроме фотографа и мальчика. Реддлу так нравится больше – он терпеть не может, когда визажисты подкрашивали безупречных моделей, в то время как Том наконец-то входит во вкус.       Мужчина даже не расслышал имени этого парня. Да и зачем ему это, в самом деле, когда Том снова увидит его только в журналах? Красоту нужно ценить, но она не всегда должна носить название. Красота может быть, как и любовь Тома к определенным ее видам – мимолетной. Этот мальчик, вероятно, ничего не изменит.       Парень прикусывает губу, делая паузу, и фотограф убирает камеру от лица, постукивая по ней сбоку, совсем не проявляя нетерпения. Просто наблюдает за ним. Очарованный.       Ребенок чем-то напоминает Тому оленя, попавшего в свет фар, когда их глаза встречаются. Кажется, он постоянно хочет что-то сказать, но, похоже, никогда не может этого сделать. Том задается вопросом, то ли это нервы, то ли мальчик боится его. Если это последнее, то, в свою очередь, это заставляет задуматься, не слава ли, тело или простое его присутствие заставляет мальчика чувствовать себя так.       — Я бы хотел кое-что попробовать, — наконец говорит мальчик, пытается добавить уверенности в голос, которую он явно не чувствует. Том ничего не говорит, и просто снова поднимает камеру к своему лицу, забавляясь. Он наблюдает за мальчиком через объектив камеры и выключает вспышку — желая поиграть с тенями, которые так красиво падают на спину мальчика. У него уже есть все снимки, которые ему нужны от мальчика в любом случае — они могут пойти в его портфолио, все, если подросток захочет. Они все настолько хороши.       Мальчик прикусывает губу и расстегивает молнию, и о, хорошо.       Ню.       Он смотрит на Тома, как бы спрашивая, все ли в порядке, но Том ничего не говорит. Вместо этого он просто фотографирует, загипнотизированный, желая прикоснуться к этой бледной коже. Пальцы мальчика зацепляются за пояс его боксеров и дразняще демонстрируют лишь небольшое количество кожи на его заднице. Том не думает, что мальчик пытается быть сексуальным, он выглядит так, будто искренне хочет попробовать. Попробовать, чтобы кто-нибудь его увидел.       В невинности и очевидном желании мальчика, чтобы Том просто увидел его, нет ничего порнографического.       Эти фото могут войти в личное портфолио Тома. Он сомневается, что ему нужно давать подростку советы о том, как крутить и поворачивать свое тело или как играть с освещением, когда его тело уже является произведением искусства, укрывающим душу, которую он еще не знает. Зеленые глаза мальчика яркие и захватывающие дух, но почти усталые.       И, честно говоря, вдруг мысль о том, чтобы узнать мальчика полностью, наизнанку, не так уж непривлекательна.       Мальчик прикусывает губу, и Том опускает камеру, тихое щелканье его камеры, делающей снимки, каким-то образом так легко входит в рутину. Мальчик двигается, Том следует за ним. Абсолютно одержимый его телом.       — Напомни, как тебя зовут? — Реддл спрашивает в процессе, не замечая, что он только что нарушил одно из своих собственных правил, на самом деле интересуясь такой мелкой информацией.       Мальчик замирает, устремив на фотографа удивленный взгляд. Том делает еще один снимок и не может не заметить, что мальчик очарователен, когда он так смотрит. Почти испуганно. Уязвимо.       — Гарри Поттер, — мальчик заикается. Том неопределенно кивает, вспоминая имя, но внешне не показывая, что ему на самом деле не все равно. До сих пор это единственный обмен словами, который у них был, если не считать приветствий.       Мальчик, — Гарри, напоминает себе Том, его зовут Гарри, и у него красивое тело с гладкой бледной кожей, и оно такое компактное, что он едва достает ему до плеча, и парень так смотрит на него, — кажется, колеблется, прежде чем снова двинуться к фотографу.       Он весь состоит из тазовых костей, лопаток, стройных конечностей. Его глаза такие пронзительные, — Боже, они видны даже на черно-белых снимках, которые делает Реддл. Он становится одержимым им.       Том знает, что он должен фотографировать тело Гарри, одежду, которая на нем надета, но прежде чем осознает это, он делает портретные снимки мальчика, постоянно приближаясь, пока он практически не стоит прямо перед ним, и ему даже не нужно увеличивать зум, чтобы видеть только лицо Гарри и ничего больше через его объектив.       Том знает, что пялится на него. Знает, что ведет себя чрезвычайно глупо, потому что, как художник, он видит красоту каждый день. Он создает красоту.       Но он знает, что двигает камерой не потому, что пытается найти удачный ракурс, он двигает камерой, потому что хочет запечатлеть каждый ракурс этого мальчика, который просто смотрит на него, внезапно почувствовав себя таким неуверенным, его маленькие розовые соски затвердели под пристальным взглядом Тома, мурашки побежали по его несомненно чувствительной фарфоровой коже.       Реддл испытывает странное желание узнать все об этом мальчике. Его секреты. Его печали. То, что заставляет мальчика думать, что он может вот так просто очаровать Тома.       Но он не спрашивает.       Фотограф опускает камеру до тех пор, пока его лицо больше не будет закрыто, и мальчик сможет разглядеть его как следует, посмотреть ему в глаза. Гарри облизывает губы, и из-за этого они блестят, его кадык подпрыгивает вверх и вниз, когда он глотает.       Он смотрит на впадинку на ключицах мальчика, на его ключицы, на то, как хорошо свет и тени подчеркивают его черты. Его ребра видны, они, кажется, прорезают кожу, когда мальчик делает глубокий вдох.       Том понимает, что тело мальчика уже само по себе является произведением искусства, и что, как бы он ни старался, любой образ, который он попытался бы создать из него, был бы и вполовину не так хорош, как настоящий. Было бы преступлением украсть свет из глаз этого мальчика и утверждать, что это одно из его собственных творений, даже если бы Тому нравилось верить, что именно он — причина этого выражения на лице Гарри.       Гарри все еще выглядит так, будто хочет что-то сказать, но не говорит, и Реддл, притянутый, как мотылек к пламени, протягивает руку, чтобы схватить мальчика за подбородок. Его кожа даже мягче, чем кажется, и Том знает, сколько времени и усилий тратят модели, заботясь о своем теле, делая его привлекательным, делая так, чтобы оно продавалось независимо от того, какие вещи его украшают.       У него такое чувство, будто Гарри не похож на других моделей.       Том смотрит на Гарри, на то, какой он компактный — именно компактный, не низкий, он просто занимает мало места, и сказать, что парень низкий, означало бы предположить, что ему чего-то не хватает — на то, как его глаза смотрят на Реддла. Его губы дрожат.       — Не хочешь зайти ко мне? — наконец спрашивает Том, полный решимости. Это не похоже на него самого — приводить кого-то домой. Ему не нравится, когда другие люди знают, где он живет.       Но в Гарри есть что-то такое. Том видит в нем что-то тайное, что-то знакомое. Поттер молча кивает, маленькие босые пальчики почти по-детски ерзают по полу.       Гарри держит Тома за руку по дороге к машине, и он ничего не говорит против.

————————————————

      Следующие часы проходят в переплетении их конечностей, соединении губ, прикосновении рук и ощущении приятных хриплых звуков, отражающихся от стен Тома. Трудно сказать, где заканчивается Том и начинается Гарри, и они даже не знают, чего хотят друг от друга, но это не имеет значения, потому что это не должно иметь значения.       Они заставляют друг друга чувствовать себя хорошо, и это все, что имеет значение.       Они засыпают вместе в беспорядке, который сами же и устроили, опустошенные и измотанные. Реддл никогда ранее не позволял себе засыпать с кем-то, не было кого-то, кому он бы достаточно доверял. Он собирался держать глаза открытыми и довольствоваться наблюдением за спящим Гарри, но тихое дыхание мальчика сморило его, и глаза Тома начали опускаться без его согласия через несколько минут.       А на следующее утро фотограф просыпается в пустой постели, и кажется, что прошлой ночи никогда не было.       Он не может не чувствовать себя обманутым, потому что обычно это он уходит, не сказав ни слова.

————————————————

      Гарри пробирается обратно в свой дом около семи утра, чертовски хорошо зная, что вчера он должен был быть дома около пяти часов вечера. Его волосы все еще в беспорядке, кожа все еще липкая от пота и еще чего-то, одежда помята.       Это была ошибка. Один промах. Он не должен был этого делать — даже если Гарри так долго жаждал чьего-то прикосновения, даже если он хотел, чтобы кто-то просто хотел его, так долго.       Даже если бы он хотел, чтобы Том просто заметил его, когда Гарри увидел его собственными глазами.       — Где, черт возьми, ты был, парень?!       Он замирает, его руки дрожат на дверной ручке, страх сжимает сердце. Он так отчаянно надеялся, что ему удастся незаметно проскользнуть, что он сможет притвориться, что не уходил на ночь.       — ... В доме фотографа, — говорит Гарри дрожащим голосом, когда оборачивается, чтобы встретиться взглядом с фиолетовым, сердитым лицом своего толстого дяди. — Я произвел на него впечатление, и он знал пару людей в бизнесе, которые могли бы…       Пощечина прилетает сильно и немного неожиданно, хотя он уже привык. Мальчик теряет равновесие из-за огромной силы, которой не пожалел дядя, и падает на землю, тихий болезненный звук срывается с его губ, когда его локти больно ударяются о деревянные половицы. Отметины Тома пульсируют, но это ничто по сравнению с этим — он уже чувствует, как на его щеке появляется синяк, пульсирующий от прилившей к нему крови.       Дядя Вернон обычно никогда не бьет его по лицу. Это плохо.       — Ты, сын шлюхи, — шипит его дядя. — Кто, черт возьми, собирается приносить деньги теперь, когда я потерял работу, а?! Вся эта семья зависит от тебя, а ты просто гуляешь и болтаешь с людьми, пока мы сидим здесь и ждем, когда ты вернешься домой? Ты хоть представляешь, как плохо было бы Петунии, Дадли и мне, если бы ты потерял работу?       Гарри сглатывает и кивает, прижимая ладонь к щеке и чувствуя, как горячие слезы щиплют его глаза.       Как бы им было плохо, если бы он потерял работу. Потому что благополучие Гарри не имело значения.       Гарри знает. Даже слишком хорошо это знает.       Когда этот модельный агент подошел к Гарри, когда они с Петунией ходили за продуктами, родственники практически заставили его стать моделью — давали ему еще меньше еды, чтобы он был еще худее, били его реже, чтобы его кожа не была все время в синяках, крали все деньги, которые он зарабатывал, и вместо физических оскорблений сошлись на словесных.       Они никогда не заботились о Гарри и часто говорили ему, какой он уродливый и никчемный, и было больно знать, что Вернон заботился только о себе и своей семье, которая была вынуждена принять мальчика после того, как его родители погибли в автокатастрофе.       Гарри ни разу в жизни не был любим, и ему больно возвращаться домой после ночи, когда он получил представление о том, что значит быть желанным до такой степени.       Избитый, как будто он ничто. Это жестоко напомнило о жизни за пределами безопасного дома Тома.       Вернон пристально смотрит на Гарри, и мальчик не осмеливается встать, пока нет, сердце быстро бьется в груди. В один прекрасный день Вернон убьет его. Вопрос не в том, если, а только в том, когда.       Он уверен в этом.       — Иди, приложи немного льда к лицу, пока оно не начало опухать, — наконец рявкает Вернон, и Гарри кивает — так как губы пересохли, спотыкаясь, он поднимается на ноги. У него пульсирует между ног, но он заставляет себя идти по прямой — он ходил по подиуму по прямой, кусая внутреннюю сторону щеки, чтобы не хныкать при каждом шаге, когда должен был хромать. Если у него будут какие-нибудь синяки, его визажисты просто нанесут ему на лицо немного консилера и тонального крема.       По крайней мере, Вернон не ударил его ремнем.

————————————————

      На какое-то время память о Томе — все, за что цепляется Гарри. Как он мог этого не делать? Желание в глазах старшего, то, как он использовал свои руки не для того, чтобы причинить Поттеру боль, а для того, чтобы доставить ему удовольствие, шепчущие слова поддержки, когда он действительно чувствовал себя немного неловко… Это было больше заботы, чем Гарри когда-либо имел удовольствие испытывать за всю свою жизнь.       Мальчик всегда восхищался работами Реддла издалека, но он считает, что человек, стоящий за этим искусством, гораздо интереснее, чем само искусство.       И это не имеет ничего общего с недостатком качества.

————————————————

      Том снова видит Гарри три недели спустя, на презентации новой линии одежды.       Он идет не только для того, чтобы повидаться с Гарри, — приглашение было в его почтовом ящике, так как Реддл известный фотограф, и он был фотографом линейки, — Тому просто скучно. В последнее время ему стало очень скучно. Однако это не потому, что ничто не вдохновляет его так, как Гарри в тот день.       Или, по крайней мере, так он говорит себе.       Том околачивается на вечеринке, не собираясь задерживаться слишком долго. На самом деле, он планирует вскоре отправиться домой после быстрого похода туалет, но когда Том заходит, сразу замечает Гарри, стоящего перед зеркалом и наносящего жидкость того же оттенка, что и его кожа, на довольно неприятный фиолетовый синяк на челюсти. Реддл думал, что парень уже ушел, пройдя по этому подиуму.       Дверь закрывается за фотографом с тихим щелчком, и Поттер поднимает широко распахнутые глаза, благодаря чему отлично видна их глубинная зелень, когда он оборачивается. Рука Гарри быстро обхватывает собственную челюсть, как бы заслоняя ее от посторонних взглядов.       — Давненько тебя не видел, — сухо заявляет Том.       — Мистер Реддл, — говорит Гарри, задыхаясь. Он долго смотрит на Тома, и когда тот подходит к нему ближе, плечи мальчика напрягаются, и он прижимается к раковине, с его губ срывается тихий всхлип.       Как будто он ожидает, что Том причинит ему боль.       — Что случилось? — спрашивает старший, нахмурившись. Он сразу останавливается, инстинктивно пытаясь не запугать Гарри еще больше. Ему должно быть все равно. На самом деле, Тому обычно всегда все равно. Но есть это странное чувство… Нежность, которая переполняет его, когда он общается с Поттером. Что-то, чего он не может до конца объяснить.       Реддл вспоминает их совместную ночь и не может не чувствовать себя обманутым тем, как парень вел себя. Он никогда не давал Гарри повода бояться его, во всяком случае, он делал только то, что должно было побудить Гарри желать его прикосновения. Что не так с этим мальчиком?       — Споткнулся, — его голос дрожит, как будто он все еще ожидает удара. Как будто неправильный ответ разозлит Тома. Гарри нервничает — он не был таким нервным, когда мужчина впервые встретил его. — Я... я просто перекрывал свой синяк, после этого я уйду с вашего пути…       Гарри прерывается резким вздохом, когда Реддл хватает его за подбородок, как он делал несколько недель назад, и поворачивает голову мальчика в сторону, чтобы осмотреть его синяк. Он выглядит темным и свежим, и он действительно не мог сделать это сам.       И по какой-то причине его злит мысль о том, что кто-то причиняет боль такому милейшему созданию, как Гарри.       — Кто это сделал? — он почти рычит, и Поттер дрожит, снова уставившись на него своими выразительными глазами. Старший помнит все фотографии, которые он сделал с ними, прекрасное выражение лица Гарри в тот день. То, что он чувствовал по отношению к Тому.       Их кожа касалась друг друга, и Том скользил внутри Гарри так, что у них обоих перехватывало дыхание.       — Я же сказал, я…       — Не лги мне, — Реддл огрызается. Глаза мальчика расширились, а затем он коротко кивает, как будто слишком боится отказать ему в правде. Затем он почти покорно опускает глаза, как будто он сталкивается с этим каждый день. Том обнаруживает, что начинает злиться, но не на Гарри, а на родственников мальчика. Он ненавидит их без всякой на то причины.       — Мой дядя, — он шепчет, и эти два слова, кажется, даются ему с большим трудом. Глаза Тома опасно сужаются.       — Почему? — требует он. Гарри качает головой и бросает взгляд на старшего, прежде чем снова уставиться в пол.       — Он думал, что я ухожу из его семьи и что он больше не получит моих денег, я…       — И ты просто позволил ему сделать это с тобой? Ты просто позволил ему забрать твои деньги и избить тебя? Ты что, дурак?       Том не мог сдержать слов, срывающихся с его губ. Он был возмущен, как будто жестокое обращение с Гарри было личным оскорблением, взбешен мыслью, что мальчик просто позволил им сделать все это, никому об этом не сказав. Больше всего Тома выводит из себя мысль о том, что мальчик выскользнул из его постели ночью, как вор, только чтобы вернуться к этим отвратительным, недостойным свиньям.       Несправедливость этого сильно поражает, и он обнаруживает, что начинает злиться.       Гарри смотрит, широко раскрыв глаза, рот открывается и закрывается. На мгновение Реддлу кажется, что он сейчас заплачет, что он уклонится от его прикосновения из-за резкого, требовательного тона в его голосе, но, к большому удивлению Тома, взгляд Гарри становится жестче. Мужчине кажется, будто парень считает, что он только что переступил черту, и Том не может заставить себя прислушаться к его мнению, когда оно, без сомнения, уже было неправильным.       Почему Том заботится о благополучии Гарри?       — У меня нет другого выбора. Либо это, либо быть бездомным, — он огрызается, а затем хватает свою маленькую бутылочку и выходит.       Прямо так.       Том мгновение смотрит на дверь, прежде чем выругаться себе под нос и сжать руку в кулак, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не пробить дыру в стене.       Он удивляется про себя, почему внезапный резкий уход Гарри не злит его и вполовину так сильно, как мысль о том, что Гарри ударит безымянный, безликий человек.

————————————————

      В ту ночь Том не мог уснуть.       Он всегда относился к домашнему насилию как к чему-то незначительному, полагая, что те, кто позволяет себе подвергаться насилию, просто слабовольны. Ничего особенного.       Но теперь все, что он мог делать, это думать о Гарри и понимать, что тот совсем не вписывался в этот стереотип. Гарри, который был одновременно жертвой и борцом, с его нежным цветом лица, ярко-зелеными глазами и растрепанными черными локонами. Том не мог не задаться вопросом о его текущем состоянии — где мальчик сейчас, голоден ли, замерз ли, не причинили ли ему еще больше вреда. И, самое главное, думал ли он о Реддле в этот самый момент.       Мысли возвращаются к ночи, которую они провели вместе. Как быстрые движения рук Тома заставили Гарри вздрогнуть и отшатнуться, как будто тот боялся, что ему сделают больно. Как Гарри был удивлен, когда фотограф начал делать ему приятно. Как он так мило хныкал и стонал. Одна только мысль об этом заставляет его почувствовать возбуждение в своих штанах, но он игнорирует это.       Том понимает, что Гарри был неопытен в отношениях до того, как они встретились, и это совершенно очевидно. Однако он не мог понять, почему мальчик решил потерять девственность с кем-то, кого он едва знал, учитывая, каким невинным он кажется.       Но теперь все это обретает смысл для него. Он понимает, что Поттер отчаянно нуждался в какой-либо форме привязанности — вот почему он принял это решение. И мысль о том, что Гарри может стремиться к такой же близости с другим мужчиной в будущем, больше не беспокоит Тома.       Мужчина разочарованно вздыхает, проводя рукой по волосам. Он встает со стула и входит в свою красную комнату, глядя на фотографии парня, которые висят там и сохнут. Том пристально смотрит в глаза Гарри, размышляя о трудностях, с которыми тот, должно быть, столкнулся за свое недолгое существование, и внезапно замечает сходство со своим собственным взглядом.

————————————————

      На следующий день Том по наитию набрал домашний номер Гарри.       К его удивлению, на звонок ответила тетя мальчика. Реддл не стал притворяться тем, кем на самом деле не был. Он сказал ей, что видел работы Гарри и хотел бы представить их на своей предстоящей художественной выставке.       Петуния Дурсль, тетя Гарри, сразу перешла к делу и спросила, сколько он готов заплатить.       Том почувствовал прилив отвращения, но сумел подавить его. Он предложил женщине десять тысяч долларов, заставив ее ахнуть от изумления. Затем Том предложил заплатить половину суммы авансом, а оставшуюся половину — после того, как Гарри закончит фотосессию. Удивительно, но Петуния не спрашивала о намерениях Тома и не задавалась вопросом о его планах в отношении Гарри. Казалось, что, пока они получали свою плату, им было наплевать на благополучие Гарри.       Он сделал большой глоток кофе, тупо глядя перед собой. Его взгляд остановился на золотом кольце, украшавшем его палец, — единственной семейной реликвии. Воспоминания о времени, проведенном в приюте, всплыли на поверхность, и в приступе ярости Том с такой силой швырнул чашку на стол, что она разбилась вдребезги, оставив пятна на его эскизах.       Но он не мог заставить себя задуматься о беспорядке, который устроил.       Он слишком зол для этого.

————————————————

      Вечером, около 7 часов, дядя Гарри высаживает его у порога дома Тома. Было еще светло, но почти все окна задернуты шторами. У дяди Гарри был жадный взгляд — он явно завидовал богатству Тома.       Не говоря ни слова, Том схватил Гарри за плечо и, передав его дяде деньги, захлопнул дверь перед носом мужчины.       — Зачем ты это делаешь? — спрашивает Гарри, когда Том ведет его в свою студию, где усаживает его на деревянный табурет. Он солгал тете мальчика — он не собирался фотографировать мальчика, не сегодня.       — Пожалуйста, сними рубашку, — просто попросил Том. Гарри на мгновение выглядел удивленным, затем заколебался, прежде чем начать расстегивать рубашку. Он посмотрел фотографу прямо в глаза, по которым тот заметил, как сильно похудел парень. Его щеки казались впалыми и худыми.       Том сделал мысленную пометку покормить мальчика после того, как они закончат.       И снова задался вопросом, почему он так беспокоится о Гарри.       — Том? — Гарри снова заговорил, но голос его звучал неуверенно. Том понял, что пугает мальчика, что было понятно, учитывая историю жестокого с ним обращения и высокий рост Реддла. Он нависал над Гарри, имея явное физическое преимущество.       Том нежно провел кончиками пальцев по скуле Гарри и разгладил его нахмуренные брови (парень и не подозревал, что хмурится). Гарри вздохнул и подался навстречу прикосновению, находя в нем утешение. Том понял, что никто никогда раньше не прикасался к Гарри так, не желая сделать больно.       Это напомнило ему о приюте, о холодных ночах, проведенных в одиночестве, и о тех временах, когда дети старше и выше задирали его.       И тогда он понимает, что к нему самому тоже никогда не прикасались с любовью. Люди всегда чего-то от него хотели, будь то деньги, секс или что-то среднее. Единственный, кто, кажется, искренне воспринимает Тома как личность, — это Гарри.       — Не бойся меня, — бормочет Том. Гарри смотрит на него, затем на руку, как будто не видит в ней никакой другой цели, кроме как причинить вред. Но затем взгляд Гарри смягчается, и он кивает.       — Ты доверяешь мне? — спрашивает Том, медленно начиная расстегивать рубашку Гарри. Он не видит причин, по которым мальчик должен доверять ему. Том бы и сам себе не доверял. Однако, к его большому удивлению, Гарри кивает.       Рубашка с тихим шелестом соскальзывает с его плеч и падает на пол за табуретом, о чем они тут же забывают. Взгляд Тома задерживается на темных синяках на теле Гарри, и он тоже медленно кивает, в его сердце снова закипает гнев. Но Том ничего не говорит об этих синяках, потому что вред уже был причинен, и теперь Том понимает, почему и как мальчик их получил.       Цвета синяков яркие, они бросаются в глаза, как фейерверк, и почти такие же громкие, но по-своему тревожные. Некоторые из них были в форме пальцев, на других были странные узоры, как будто Гарри ударили неизвестными предметами. Том ловит себя на том, что вспоминает, где хранится его дробовик, и задается вопросом, сойдет ли ему с рук убийство дяди Гарри на пороге его дома, когда тот придет за Гарри. Он задается вопросом, оставит ли это еще более глубокий шрам на душе Гарри.       В последний раз Том видел его таким уязвимым, когда он страстно прижимался к нему, крепко держась за него. Раньше на его груди не было таких синяков. В последнее время, по неизвестным причинам, жестокое обращение усилилось.       В комнате немного прохладно, и Гарри дрожит, его соски становятся твердыми, розовыми бусинками. Том не делает ни малейшего движения, чтобы закрыть окно, в этом есть уязвимость, которая ему особенно нравится. Это дает ему преимущество в ситуации, даже если мальчик, похоже, не осознает, в каком состоянии сейчас находится Том.       — Не мог бы ты также снять брюки и обувь? — спрашивает Том. Гарри снова кивает и скидывает ботинки, ни разу не прерывая зрительного контакта с Томом. Он расстегивает пуговицу джинс, ширинку. Он встает, и они мгновенно собираются вокруг его ног — так легко соскальзывают вниз. Ткань выглядит поношенной. Том подозревает, что эта пара джинс никогда не подходила Гарри с самого начала — они слишком велики для его фигуры.       Волосы на руках Гарри встают дыбом, по коже бегут мурашки. Том на мгновение задумывается, не принести ли ему фотоаппарат наверх, но сегодня у него нет настроения фотографировать.       — Ты можешь снова сесть.       Гарри молча подчиняется. Том накрывает его колени белой простыней, прикрывая его боксеры с бэтменом, из-за чего кажется, что он голый под шелковой тканью.       Том находит выбор Гарри нижнего белья немного забавным, но это также трогает его за живое. Мальчик ужасно юн.       Гарри нервно облизывает губы и теребит простыню, немедленно останавливаясь, когда Том приказывает ему это сделать.       — Ты когда-нибудь раньше позировал для художника? — спрашивает Том. Гарри в ответ отчетливо качает головой в отрицательном смысле. Он выглядит таким маленьким, как будто комната может поглотить его целиком. Том замечает, что с каждым вздохом ребра Гарри становятся все более заметными, понимая, что он не был таким худым в ту ночь, когда он лишил его девственности.       Том берет свой собственный табурет и садится, держа альбом для рисования на коленях и карандаш в руке. В кармане у него есть ластик, но он сомневается, что он ему понадобится.       — Мне нужно, чтобы ты сидел очень тихо для меня, минут 20 или около того, прежде чем я попрошу тебя принять другую позу.       Гарри молча кивает, и его плечи напрягаются. Том хочет сказать ему, чтобы он расслабил плечи, но потом понимает, что это настолько честно, насколько это возможно для Гарри. Он модель и привык, что люди смотрят на его тело, но не так. Никому не разрешается видеть мальчика с синяками. Фотошоп может сделать не так уж много.       Сравнивать красоту Гарри с красотой ангела — это оскорбление для мальчика, — это все равно, что лишать его подлинности, лишать Гарри всего, что делает его человечным и привлекательным. Поэтому Том этого не делает и вместо этого сосредотачивается на маленьких, уязвимых вещах, таких как легкая дрожь в пальцах Гарри, то, как видны его ребра. Том, вероятно, пересчитал бы их, если бы уже не знал, что с каждой стороны грудной клетки Гарри было по 12 ребер.       Дело не в том, что у Гарри недостаточный вес, потому что ему нужно быть модельно худым, просто его родственники не оставляют ему выбора. Теперь Том это понимает и чувствует, что его предал собственный интеллект. Том совсем не ожидал, что это произойдет.       — Когда ты в последний раз ел? — спрашивает Том. Мальчик умирает с голоду — он жаждет хорошей еды, жаждет любви, жаждет просто немного внимания. Для доказательства того, что он не такой урод, каким его изображают родственники.       — Два дня назад, — отвечает Гарри, его губы едва шевелятся, слова едва слышны. Он не двигается с места, как ему велел Том, и карандаш Тома издает скрежещущие звуки, когда он чуть ли не летает по листу бумаги, на котором он делает наброски.       Два дня. Два дня голода - неудивительно, что он был немного раздражителен раньше. Каков был самый длительный период времени, когда Гарри обходился без еды?       Том обнаруживает, что черпает вдохновение у мальчика, и они вообще не вспоминают о том, что произошло на вечеринке, пока нет. Из-за этого в воздухе витает определенное напряжение.       Ключицы Гарри кажутся острыми, словно могут прорезать фарфоровую кожу Гарри. Том смотрит на синяки на груди, единственном месте, где одежда постоянно их скрывает. Он смутно размышляет о том, что Гарри, должно быть, сделал не так в глазах своих родственников, чтобы получить их.       — Кем ты хотел стать, когда был маленьким? — спрашивает Том. Он не знает, почему он спрашивает об этом, но есть определенное спокойствие, которое Гарри вызывает в нем всякий раз, когда он рядом, помимо желания прикоснуться к нему. Том может полностью сосредоточиться на своем искусстве, когда Гарри рядом, и он — первый человек, которого Том не возражает видеть рядом с собой во время создания произведений искусства.       Том создает свои лучшие работы, когда Гарри рядом.       — Счастливым, — мгновенно отвечает Гарри, едва шевеля губами. Ответ душераздирающий, потому что только тот, кто глубоко несчастлив, может сказать такие бескорыстные слова. Только тот, кто совсем не находит радости в жизни, может стремиться лишь к тому, чтобы однажды стать счастливым.       И хуже всего то, что Том точно знает, каково это.       Гарри не вдается в подробности, может быть, потому, что он все еще расстроен, может быть, потому, что он просто устал. Может быть, это просто потому, что он не хочет ослушаться Тома. Том не знает, и ему неинтересно спрашивать его сейчас, когда он так хорошо работает.       Ему ещё много предстоит узнать о Гарри, и это совершенно выбивает его из колеи. Он практически протыкает лист карандашом, и его удивляет, что он еще не порвался.       Том замирает, его карандаш зависает над бумагой, когда он смотрит на лицо Гарри на ней. Что-то внутри него заставляет его поднять глаза на настоящего Гарри, и он делает это, встречая пристальный взгляд. Его взор тверд, но за ним скрывается огромная боль, та, что глубже, чем дискомфорт от синяков на его теле.       Гарри все еще ребенок — ему всего семнадцать лет. Технически, он все еще маленький, но юность Гарри, похоже, украдена у него вместе с его мечтами. Ни один мальчик его возраста не должен проходить через все это.       Том должен знать. Он сам прошел через все это.       — Кем ты хочешь стать теперь? — спрашивает Том уже более мягким голосом. Их разговор прост, почти односторонен. Ответы Гарри кратки, а на вопросы Тома ответить нетрудно. Том не может не вспомнить о том, как он впервые встретил его.       Тело Гарри всегда говорит Тому то, что мальчик боится сказать вслух.       — Твоим, — отвечает Гарри монотонным, почти скучающим голосом. Простая истина в этом единственном слове не дает покоя, и Том замирает, когда собирался снова опустить карандаш.       Гарри больше нечего терять. Никто его не любит, никто о нем не заботится. Если он расскажет Тому о своих чувствах, а Том не ответит им взаимностью, то это еще одна вещь, с которой Гарри придется научиться справляться, — он не краснеет, не заикается.       Несправедливо, какое влияние это оказывает на Тома.       Том встает и оказывается перед Гарри за считанные секунды, его разум словно в тумане. Парень не вздрагивает, когда пальцы Тома касаются его скулы. Зачем бояться того, чего ты хочешь больше всего?       Гарри закрывает глаза и становится совершенно послушным, когда Том целует его.       Том совершенно отчетливо помнит ту ночь, как Гарри задыхался и цеплялся за его плечи, скуля, кусая губу, чтобы заглушить собственный голос. То, как он почти застенчиво поцеловал Тома в лоб, а затем еще раз в губы. Поблагодарив его за все, хотя Том ничего ему не дал. Во всяком случае, он всего лишь забрал у него что-то ценное. Том понял это по тому, как Гарри целовал его, — он получил его первый поцелуй, его девственность. Единственное, что делало мальчика невинным.       Поцелуй целомудренный и сладкий, и рука Тома ложится Гарри на затылок, чтобы приподнять его голову, даже после того, как они снова отдаляются. Волосы Гарри мягкие на ощупь, растрепанные пряди щекочут ладонь Тома.       — Ты когда-нибудь мог назвать что-то полностью своим? — тихо спрашивает Том. Он хочет знать все о Гарри.       — Нет, — шёпот, который едва слышно, разносится по комнате. Том долго смотрит на Гарри, его пальцы все еще сжимают его волосы, кожа гладкая от невинной юности, которой Гарри больше не обладает внутри.       Правильно ли то, что они делают? Том уже несколько дней думает о том, что он собирается сделать, взвешивая все "за" и "против". Похоже, чем больше он думает об этом, тем менее очевидным становится для него ответ, и он знает, что все изменится, если он это сделает. Как только он пройдет через это, он либо станет счастливым, либо погрузится во тьму, которая, казалось, поглотила его в первые 20 лет его жизни. Сейчас ему 23 года, он молод, но уже человек высокого положения. У него много, что можно потерять.       И его разум продолжает думать и думать, пока он смотрит на Гарри.       Тому не нравится быть в неведении. Он всегда был уверен в собственном интеллекте, потому что его собственный интеллект, факты, которые он знает, не изменятся. Чувства могли бы измениться. Люди бы изменились.       Но когда он смотрит на Гарри, на то, как тот почти безмолвно боготворит его, он уже знает ответ. И он задается вопросом, почему он все еще сомневается, говорить это или нет, когда они оба так сильно этого хотят.       Дыхание Гарри обдувает его руку веером, мимолетное, едва заметно.       И Том знает, что хочет этого, потому что этот мальчик уже пленил его. Они слишком похожи. Оба пережили жестокое обращение и ненависть из-за того, что не в силах изменить. Оба отчаянно жаждут любви. Оба были подавлены ожиданиями других.       Гарри облизывает губы, и Тома мгновенно привлекает это маленькое движение.       Ему смешно с того, как он думает, что у него есть выбор во всем этом. У Тома не было ни единого шанса с тех пор, как он впервые затащил Гарри в свою постель и занялся с ним сексом.       Трепет охватывает Тома, когда он кладет руку Гарри на центр своей груди, сердце Тома медленно бьется под их соединенными руками, их совместным прикосновением.       — А ты бы хотел? — бормочет Том, сжимая руку Гарри, его глаза полны решимости. Взгляд младшего скользит вниз, прямо туда, где находится сердце Тома, а затем он снова облизывает свои бледно-розовые губы.       — Да, — шепчет он. И Том кивает.       — Тогда возьми.       Гарри смотрит на Тома так, как будто не может понять этих слов. Как будто они были произнесены на иностранном языке. Том знает, что Гарри изо всех сил старается не двигаться, говорить слишком много и непреднамеренно ослушаться Тома.       Том целует Гарри в лоб, как бы говоря, что все в порядке, как бы говоря, что для меня тоже все это ново, а затем выпрямляется, рука Гарри теперь скользит ниже, потому что он не может дотянуться до груди Тома, когда старший встаёт в полный рост. Рука Гарри остается там, как будто для того, чтобы убедиться, что это действительно происходит.       — Оно может быть моим? — наконец спрашивает Гарри, глядя на Тома снизу вверх, как на потустороннее существо. В глазах Гарри читается детское недоверие, как будто он получил слишком большой подарок рождественским утром. Том подозревает, что Гарри, скорее всего, никогда раньше не праздновал Рождество должным образом.       Он поймал себя на том, что хочет изменить это вместе с миллионом других вещей, которые были несправедливы в жизни мальчика.       — Да, — подтверждает Том. Глаза Гарри расширяются, и он смотрит на Тома, пальцы сжимают его рубашку. Том прижимается губами к костяшкам пальцев Гарри, а затем садится обратно на свое прежнее место, снова испытывая это странное чувство нежности.       Он стирает эскиз грустного Гарри, и заменяет это выражением искреннего, невинного счастья. Как у реального мальчика, так и у его эскиза.       В своей голове он знает, что является настоящим произведением искусства, а что всего лишь печальной имитацией.

————————————————

      После этого Гарри все чаще сбегает из дома, встречаясь с Томом после его фотосессий и за кулисами на его показах мод.       Они создают искусство, занимаются любовью, они помогают друг другу забыться. Когда Гарри ненадолго засыпает у Тома, положив голову ему на колени, Том думает о бессонных ночах, которые он провел в приюте, ожидая, что кто-нибудь войдет и причинит ему вред, понимая, что Гарри проводит свои ночи точно так же. Том думает о голоде, бедности и стремлении просто стать кем-то в этом мире.       Гарри утыкается носом в его бедро во сне, и Том думает, что, возможно, он наконец нашел кого-то, кто достоин быть его спутником жизни.       Кого-то, кто понимает его без вопросов и кто не хочет ничего, кроме Тома и всего, за что он борется.       Кого-то, кому можно доверить свое сердце, каким бы маленьким и поврежденным оно уже ни было.

————————————————

      Две недели спустя Гарри оказывается в больнице.       У него сломана скула и ребра, что привело к внутреннему кровотечению и помещению в отделение интенсивной терапии. У него синяки по всему телу и зашитый порез чуть выше брови в форме молнии. У него сломаны нога и запястье, и он обмотан бинтами. На больничной койке он выглядит невероятно маленьким, его взгляд устремлен в окно.       Улыбка кажется совершенно неуместной.       Когда Том входит в больничную палату, он что-то тихо говорит Гарри. Ранее тем утром Гарри позвонил ему и нечаянно разбудил. Они планировали встретиться сегодня во время съемок Гарри, но, очевидно, этому больше не суждено было случиться. Гарри даже хватило наглости извиниться за это.       Гарри поворачивает голову к Тому и продолжает улыбаться. Его глаза покраснели от слез, а на коленях лежат книга и карандаш.       — Мне восемнадцать, — говорит Гарри, не замечая присутствия Тома и не обмениваясь с ним никакими приветствиями. Как будто его совсем не беспокоит то, что он здесь, и как будто Том провел здесь весь день. Как будто это лучшее, что с ним когда-либо случалось.       Восемнадцать.       Том замолкает.       Если Гарри исполнилось восемнадцать, это значит, что теперь у него есть свободный доступ к собственному банковскому счету. Юридически он больше не ребенок. Родственники Гарри больше не могут использовать Гарри, морить его голодом, избивать или причинять ему боль.       — Сейчас я бездомный, но… — Гарри замолкает, снова отводя взгляд к окну. Том никогда раньше не думал, что увидит кого-то настолько счастливого от того, что он бездомный, и он не может удержаться и крепче сжимает цветы, которые он купил Гарри по дороге в больницу, чуть не ломая стебли пополам. — ... Я свободен. Они больше не причинят мне вреда.       Взгляд Гарри был полон безграничного счастья, и Том не может припомнить, чтобы когда-либо видел кого-то настолько искренне счастливым. Мысли Тома об убийстве родственников Гарри снова отодвинулись на задний план, и он ослабил хватку на цветах, когда мальчик снова улыбнулся ему.       В глазах Гарри снова появился огонек, и Том может только предполагать, что родственники избили его в последний раз, для пущей убедительности. Потому что они тоже знали, что больше не могут контролировать Гарри. Гарри теперь свободен, как он и сказал.       Том садится у кровати, и Гарри снова смотрит на него. Он с удивительной смелостью кладет руку Тому на грудь.       — Я хочу его, — говорит Гарри, и Том ничего не говорит в ответ. — И я собираюсь его взять. Все, как ты и говорил.       Том долго смотрит на него, прежде чем накрыть его руку своей и сжать, ничего не говоря в знак признательности, но втайне испытывая безмерный восторг. Никто никогда не удосуживался узнать Тома поближе, настоящего Тома, того, кто стоит за камерой, и того, кто скрывается за красивым лицом. Мысль о том, что Гарри будет стараться изо всех сил, черт возьми... Этого было достаточно, чтобы отвлечь Тома от его гнева, хотя бы на время.       — Что это? — спрашивает Том, опуская взгляд на книгу, лежащую у Гарри на коленях, хотя ответ уже ясен, когда его пальцы касаются обложки. На самом деле он спрашивает "Можно мне посмотреть?"       Гарри промычал в согласии, протягивая книгу Тому. Том берет ее и бросает взгляд на Гарри, прежде чем начать листать.       Том предполагает, что это что-то вроде альбома с вырезками из жизни Гарри. Возможно, дневник, на страницах которого запечатлены самые сокровенные желания Гарри и самые драгоценные воспоминания. В нем есть фотография, на которой изображена женщина с рыжими волосами и глазами Гарри. Уголки сложены и слегка надорваны, как будто Гарри какое-то время хранил его в кармане. В нем также были эскизы, красивые наброски цветов и...       Том останавливается, когда видит свой собственный портрет. Внимание к деталям впечатляет, и он обнаруживает, что проводит пальцем по губам на бумаге, прежде чем перейти к следующей странице и найти набросок мужчины, издевающегося над ребенком, с глазами Гарри и растрепанными волосами.       Какой бы мрачной ни была вероятность, Том должен признать, что Гарри талантлив.       — Как думаешь, Том Реддл хотел бы взять меня в ученики? — спрашивает Гарри, и Тому приходится с некоторым трудом оторвать взгляд от книги, чтобы посмотреть ему в глаза. Он игриво глядит на него, и Том никогда раньше не видел эту его сторону.       На губах Тома появляется ухмылка, когда он закрывает книгу и кладет ее на колени, нежно поглаживая обложку, как будто это что-то драгоценное, например, кожа Гарри.       Том вспоминает свою первую работу в местном книжном магазине и то, как он постепенно поднимался по служебной лестнице. Тогда он размышлял о своем собственном эгоизме, движимом желанием проявить себя и стать тем, кем люди никогда его не считали.       Том рассматривает возможность того, что Гарри станет таким же холодным и озлобленным, каким был Том, но потом понимает, что Гарри другой. Гарри сейчас открывал Тому свое сердце. Том мог бы раздавить его прямо здесь, если бы захотел. Если бы он отверг Гарри прямо сейчас, Гарри некуда было бы идти, не на кого было бы положиться.       Они пристально смотрят друг на друга. Мальчик не моргает и не краснеет. Гарри не показывает, но он знает, что если Том сейчас уйдет, у него ничего не останется. И какая-то часть Тома хочет уйти. Хочет погрузиться в одиночество, которое он всегда знал.       Но другая часть его хочет освободиться от страха, который он испытывал всю жизнь. И наблюдать за Гарри таким — сильным, бесстрашным, готовым начать новую главу в своей жизни... было вдохновляюще.       Том хочет этого.       Рука Гарри находит его собственную, и он сжимает ее, медленно кивая. Облегчение и выражение величайшей радости, которые появляются на лице Гарри, совершенно в новинку для Тома. Он никогда раньше не делал другого человека счастливым, никогда не испытывал в этом потребности, но с Гарри это приносит ему странное чувство удовлетворения.       — Думаю, мы сможем что-нибудь придумать, — наконец говорит он, и Гарри кивает, улыбаясь еще ярче.       — Можно ты теперь поцелуешь меня? — спрашивает Гарри, застигая его врасплох. Том медленно наклоняется и целует покрытый шрамом лоб Гарри, думая, что странным образом шрам в форме молнии может символизировать то, как Том и Гарри навсегда изменили жизни друг друга с того дня, как между ними пробежала искра.