Тяжёлое испытание

Amantium irae amoris integratio.

Гнев влюблённых – это возобновление любви (лат.)

После безуспешных попыток выяснить, что произошло, и после того, как Эд и Ал вернулись, практически столкнувшись в дверях, но по-прежнему умудрившись проигнорировать друг друга, к ним больше не приставали с вопросами. Только когда минут за десять до конца рабочего дня Ал встал из-за стола, Мустанг удивлённо поинтересовался: – Уже уходишь, Воздушный? – Да, я же просил отпустить меня сегодня пораньше. – А, да, я и забыл… Куда, если не секрет? – Секрет, – отрезал Ал таким тоном, что было понятно, что, если бы тут не сидел Эдвард, старательно делающий вид, что ему всё равно, он бы рассказал. «Не больно-то и нужно,» – зло подумал Эд, перекладывая очередную папку с документами. Он, напротив, решил задержаться здесь, чтобы позлить брата. – Ладно-ладно… в таком случае, до завтра, майор Элрик. – До свидания, господин фюрер. Флетчер, Рассел, – пока! – Пока, Ал! – хором ответили те, и Ал скрылся за дверью. Эд по-прежнему ни словом, ни жестом, ни движением мускулов не отреагировал на уход младшего брата. Мустанг всё же решил сделать ещё одну попытку: – Стальной, а ты не знаешь, куда пошёл Альфонс? – Не знаю, – отрезал Эдвард, размашисто расписываясь на пустом бланке. – Я ему не нянька, чтобы следить за каждым его шагом. Флетчер тяжело вздохнул, Рассел неодобрительно покачал головой, но оба промолчали – ни на какую адекватную реакцию от Эда, кроме сердитого шипения в свой адрес (не очень-то адекватного, на самом деле), им рассчитывать сейчас не приходилось.

***

– Винри, я дома! – крикнул Эд, скидывая китель. – Только ты? – В каком смысле только я? – Ал не с тобой? – Его что, всё ещё нет дома? – Эд побледнел. Он задержался в Штабе на час, плюс пятнадцать минут дороги – а Ала всё ещё нет? «С НИМ ТОЧНО ЧТО-ТО СЛУЧИЛОСЬ!!!» – испуганно орали мысли в голове. Эдвард снова схватился за куртку. – Я пойду… – Постой, телефон звонит, – Винри, с руками, испачканными мукой, и рассеянным взглядом выглянувшая из кухни, кинулась в гостиную к телефону. – Алло? Ал, ты? Да… а мы уже начали было переживать… Эд с облегчением выдохнул и тут же снова сердито нахмурился. Значит, ему было плевать на то, где и чем в это время занимается старший брат? – Нет, Эд только что вернулся. Не знаю, он не сказал… Нет, с ним всё в порядке. А ты где? Зачем? По делам? Есть какие-то новости? Хорошо… А скоро тебя ждать? Ясно… смотри не замёрзни. Да, к ужину будет яблочный пирог, если не заледенеешь по пути. Пока-пока, – Винри рассмеялась, и уже через несколько секунд стояла перед Эдом. – С ним всё в порядке. Сказал, что загулялся и немного потерял счёт времени. Сейчас в больнице, в онкологическом, зашёл узнать, есть ли какая-то новая информация, и заодно спросить насчёт бабули, Гнева и госпожи Кёртис… – после короткой паузы она негромко добавила: – Он ещё спрашивал, дома ли ты и почему так поздно, и не случилось ли с тобой чего… Только просил меня не говорить тебе, что он спрашивал. – А, вот как, – Эд хмыкнул, потягиваясь и делая вид, что ему совершенно всё равно на то, что говорит Винри. – Решил, значит, вспомнить, что у него есть старший брат… А что у нас на ужин? Рокбелл укоризненно хмуро посмотрела на него снизу вверх. Эд уже давно был выше её, но, как и в случае с учителем, отчего-то смущался этого взгляда. – На ужин – рагу и пирог. А ты, Эд, совершенный идиот. Он же за тебя переживает. И вы оба полные балбесы, потому что до сих пор не помирились! – она, сердито взмахнув волосами, скрылась на кухне – Эдвард даже не успел спросить её, как бабуля. Тяжело вздохнув, старший Элрик принялся расшнуровывать ботинки. – Знал бы кто, как я за него переживаю… – пробормотал он еле слышно себе под нос. «Гулять» по Централу он бы просто так младшего не отпустил.

***

Альфонс действительно звонил Винри из онкологического отделения больницы. Вот только на самом деле он зашёл туда без предварительной прогулки. И задержался вовсе не потому, что «загулялся». Ему нужно было отвлечься. При этом он вовсе не собирался пугать старшего и действительно бесцельно бродить по улицам Централа – у них обоих с этим было связано слишком много плохих воспоминаний. Он, между прочим, поэтому и ушёл из Штаба пораньше, – знал, что Эд задержится (догадывался), причём надолго, а значит, наверное, он сам успеет вернуться домой до брата – и, следовательно, не заставит его лишний раз переживать. Вообще Ал уже утром, в кабинете, был готов помириться с Эдом. Спокойно обдумав на холоде, что они друг другу наговорили, он со стыдом признался сам себе, что погорячился и почти наверняка довёл старшего до полуневменяемого состояния. Зачем было упоминать то, что он для него сделал, делает и будет продолжать делать? Разве он это всё ради того, чтобы Эд увидел и поблагодарил?.. Вовсе нет. Ему просто нравилось видеть улыбку на лице брата, слышать его счастливый смех, радоваться его искреннему недоверчивому удивлению, как когда Ал в первый раз принёс ему тарелку с нарезанными фруктами – просто так, без всякого повода. Потом он часто так делал, и Эд всякий раз расцветал счастливой улыбкой, сводившей Альфонса с ума. Ему было несложно. И разве он ждал за это даже элементарного «спасибо»? Тоже нет – он часто оставлял фрукты (раз уж остановился мыслью именно на них) у Эдварда на столе, а сам уходил по делам. Ему было достаточно мысли о том, что брату это будет приятно. Какая ещё награда могла быть за это? Альфонс прекрасно знал, как Эдвард его любит. И сам любил его не меньше. Его иногда веселили, а иногда раздражали извечная недоверчивость и мнительность Эда, из которых и росла его чудовищная ревность. Ал доверял Эду и верил в себя куда больше, чем делал то же самое в отношении Ала и себя сам Эдвард. Порой Альфонса это даже обижало. Неужели Эд и впрямь может всерьёз думать, что он его не любит? Как ему ещё это можно растолковать? Но сам старший обычно сводил в итоге свою ревность в шутку, они смеялись, и Ал втайне гордился тем, что брат готов любого, кто косо или слишком долго на него посмотрит, убить на месте. Но в этот раз Эд явно перегнул палку. Или нет? Этим вопросом Альфонс мучился целый день. И так и не помирился с Эдвардом исключительно из-за своих гордости и упрямства, которое было у него, как и у брата, в крови. Просто, когда Эд входил в кабинет с отрешённо злым лицом, Ал, до этого колебавшийся в том, как вести себя со старшим, моментально обижался и решал, что он и смотреть на этого идиота не будет, и потом полдня отгонял мысли о том, не холодно ли «этому идиоту», не хочет ли он есть… и ещё тысячи других. А потом опять начинал мучиться вопросом. А потом натыкался на свидетельство обиды брата – и всё опять начиналось заново. И так по кругу. Дурная бесконечность, чёртов Уроборосс. Перегнул Эд палку или нет? Большую часть времени Алу казалось, что, если и перегнул, то совершенно справедливо. В том смысле, что Эд через такое прошёл, что его страх и ревность очень даже можно понять. Альфонс по характеру был куда мягче и спокойнее Эдварда. Эд был ежиком, до мягкого живота которого ещё надо было умудриться добраться. Поэтому ничего удивительного в трепетном отношении старшего Элрика к слову «люблю» не было. Младший же говорил его куда чаще и легче. Но понимал, чего оно стоит для старшего – поэтому в присутствие Эдварда говорил его только ему. Никогда – Мустангу, Ризе, Винри, бабуле, Флетчеру или кому бы то вообще ни было, если Эд был рядом. И вообще это слово было очень интимным – Ал употреблял его лишь в личном разговоре тет-а-тет. Поэтому… «Поэтому, если бы этот придурок не влез в моё письмо, да ещё не дочитал бы только до середины, всё истолковав по-своему, всё было бы хорошо! Я ему даже повода меня ревновать никогда не даю! И как он мог только подумать, что я с Джулией… когда она через полгода вообще замуж выходит, с чем я её и поздравляю!» Когда Ал доходил до этой мысли, его лицо принимало ожесточённое выражение, и если Эд, как раз в эту минуту достаточно умиротворённый и спокойный, чтобы помириться с ним, поднимал на него глаза, то тут же сердито отводил их, вновь принимаясь себя растравлять. Они никак не могли совпасть – вот в чём была настоящая беда. Ал устал от этой бесконечной мыслительной работы и теперь хотел лишь одного – отвлечься. А отвлечься надо было физически. А физически по такой погоде можно было отвлечься, как ни странно, в больнице – и вместе с тем отвлечься с пользой, то есть, помогая людям. Альфонс нашёл этот выход уже давно, когда они вчетвером с Трингамами, навещая бабушку Пинако, бегали по всем этажам, подменяя медсестёр и медбратьев, по десять раз влезая на подоконники и закрывая или открывая старушкам форточки, переворачивая тяжело больных и лежачих, меняя им постельное бельё и принося людям надежду и улыбки одним своим весёлым бравым молодым видом. Именно поэтому он сразу направился туда, куда нормальный человек просто так не пойдёт из-за атмосферы отчаяния – в онкологическое отделение. Алу хотелось проникнуться горем других людей – желание странное и абсурдное, но он успокаивал себя тем, что шёл туда не просто поглазеть, а помочь. – А, Воздушный алхимик, Альфонс, Ал, – улыбались ему женщины и мужчины, молодые и старые, уже знакомые с ним и ещё не знакомые, но наслышанные, когда он входил в палату и робко улыбался им. – Давно тебя не было… а мы соскучиться успели. Что один? Как бабушка? – Здравствуйте! А вы получше выглядите, даже при таком освещении. У вас как будто румянец появился, нет? А вам уже разрешили яблоки, мне доктор сказал, я так рад! – Альфонс жал протянутые руки, всем умудрялся сказать по тёплому ободряющему слову и незаметно помочь. – Бабуля ничего, спасибо, держится… Один – да брат и друзья заняты, работы много. Навалилось всякое, понимаете, конец года… Люди понимающе кивали, снова улыбались, подмигивали ему и даже смеялись, что случалось тут нечасто. Здесь, даже в палатах, где лежали уже самые безнадёжные, очень любили всю четвёрку за неизменный дух оптимизма, который они приносили, – но каждого по-своему, по-особенному. Эдварда любили за его острый язык и то, что он умел прекратить любое беспочвенное нытьё. Он бывал грубоват, зато с ним становилось просто и ясно, слёзы прекращались, и ободрённые люди готовы были взять себя в руки и бороться дальше. Рассела любили за его серьёзность и вместе с тем смешливость. Он лучше всех рассказывал жадным до новостей из «большого мира» пациентам новости – да так смешно и в лицах, что все хохотали от души. Если к нему присоединялся ещё и Эд, то действие превращалось в настоящий комедийный театр. Флетчера любили за то, что он был самый младший из них, зато умный не по годам и к тому же будущий врач. Он не боялся слушать их бесконечные рассказы о своих болячках, смотрел на раны без всякого ужаса и отвращения и вместе с тем – в отличие от здешних врачей – ещё не настолько огрубел и закостенел в своей работе, чтобы перестать сочувствовать всем и каждому. К тому же все знали, что он вместе со старшим братом работает над вакциной от нового смертельного вируса – и это внушало больным особый трепет. А Альфонса любили за его доброту, тепло и искренность. Чувствовалось в нём что-то особенное по сравнению с остальными «мальчиками», как их здесь окрестили. С ним одним можно было просто молча сидеть, не испытывая неловкости. Он лучше всех психологически чувствовал людей – и к нему тянулись, как к свету. Ал чувствовал искреннюю любовь, исходящую от всех, – и потому не боялся этого места, хотя оно и на него давило своей безнадёжностью. Он разговаривал с одной полной весёлой старушкой о её ногах («Вот раньше бегала, а теперь… как барыня лежу!»), когда с порога палаты донёсся восхищённый тоненький голос: – Ой, папа, ты только посмотри, какие у дяди красивые волосы! Альфонс, чьи волосы, длинные, густые, давно не стриженные (они с Эдом как-то, просто распустив их, чуть не довели до восторженного инфаркта половину Штаба, включая фюрера, друзей и всю команду), собранные в аккуратный хвост на затылке, золотой волной спускались прямо до талии, изумлённо обернулся, чтобы встретиться взглядом с большими любопытными зелёными глазами маленькой девочки лет семи, замершей у двери. Ал разглядел и то, что она была слишком уж маленькой и худенькой для своих лет (белая больничная одежда болталась на ней, и вся она словно светилась насквозь), на лице жизнью горели только глаза, а голова… Ал невольно грустно вздохнул. Ему даже неловко стало за свою шикарную шевелюру, потому что на маленькой белой головке ребёнка не было ни одного волоска. – Лили, не хорошо показывать пальцем… и не смущай молодого человека, он ведь занят, – рядом с девочкой показался взрослый мужчина лет тридцати. Внимательный взгляд Альфонса тут же выхватил главное – он был измучен своим горем, рано состарившим его. Седина в волосах и морщины под глазами явно были преждевременными. Мужчина смущённо улыбнулся на изучающий взгляд Ала и неловко передёрнул плечами – дескать, ребёнок, вы же понимаете… Девочка, застеснявшись, тут же спрятала лицо в ногах отца. «Новенькие,» – подумалось Алу. Он переглянулся с весёлой старушкой, и та серьёзно кивнула ему. Он поднялся и с мягкой ободряющей улыбкой подошёл к всё ещё робко, но восхищённо поглядывающей на него изредка девочке и испуганно поджавшему губы мужчине. – Ничего страшного, ведь не каждый день увидишь мальчиков с длинными волосами, – Альфонс подмигнул хихикнувшем ребёнку и протянул руку её отцу. – Я здесь не по делу. Просто проведываю всех разом. Моя бабушка больна, пищевод… – здесь, в этом странном месте, для знакомства было достаточно разделённого горя, и отец девочки горячо пожал этому странному (кто же ещё добровольно согласится здесь бывать?) парню ладонь. Ал присел на корточки и снова улыбнулся: – Тебя Лили зовут, да? – Лилия, – кокетливо наклонила голову та, уже нисколько не пугаясь. Да Альфонс и не внушал никакого страха. – Красивое имя, – похвалил Ал. – А сколько тебе лет? – Шесть… завтра мне исполнится семь! – она расцвела гордой улыбкой, и Альфонс с тоской подумал, что, если бы только эта девочка могла поправиться (здесь, в этом отделении, были лишь те, кто доживал, а не боролся), она бы стала настоящей красавицей. Впрочем, тут же сердито одёрнул он себя, она и была сейчас красавицей. – Уже совсем взрослая, – Альфонс серьёзно покачал головой. – А скажи, ты умеешь… заплетать косички? – Умею, умею! – девочка даже разрумянилась и захлопала в ладоши, но вдруг словно бы поникла и тихо, словно удивлённо своему веселью, прошептала: – Только мне некому… – Знаешь, а мне как раз бы не помешало, чтобы кто-то заплёл мне волосы – мой братик пока что занят, мне самому не очень удобно, а хвост совсем растрепался, – младший Элрик изобразил на своём лице такое искреннее сожаление, что Лили тут же кинулась ему на шею. – Я заплету, заплету, правда можно, да, можно? – Я буду очень тебе благодарен, – засмеялся Ал, поднимая глаза на отца девочки и спрашивая разрешения. Тот, растроганный и счастливый тем, что его дочь так живо радовалась, быстро закивал Альфонсу, и тот бережно подхватил Лили на руки. – Прошу прощения, дамы, я должен откланяться: неотложные дела… – и он действительно элегантно расшаркался с пожилыми леди в палате, вызвав очередной приступ восторженного смеха у ребёнка (Лили, кажется, была польщена не только тем, что ей доверили такое важное дело – заплести ужасно длинные и красивые волосы, но и тем, что её на руках держал «большой мальчик», который обращался с ней не как с маленьким ребёнком, а как с принцессой) и улыбки старушек. – Ой, какие… – восторженно прошептала Лили, когда Ал, сев рядом с ней на краешек её кровати, распустил хвост и по его плечам заструился настоящий золотой водопад. – Да это ещё что, у меня они довольно тёмные и чуть-чуть секутся, а ещё пушатся, – скромно возразил Альфонс, запрокидывая голову, чтобы ей было удобнее расчёсывать. – А вот видела бы ты волосы моего брата – загляденье… – У твоего братика тоже длинные волосы? – Даже ещё длиннее и светлее моих, настоящее золото. Я очень люблю ему их расчёсывать и заплетать, – младший Элрик, прикрыв глаза, улыбался своим мыслям, не обращая внимания на то, что расчёска иногда больно запутывалась в прядях. – А сколько лет твоему братику? – Двадцать один год. – А тебе? – А мне двадцать. – Так он ненамного тебя старше, да? – Да, всего лишь чуть меньше, чем на полтора года. Но он намного умнее и лучше меня. – Я думаю, что он думает о тебе то же самое. Ал фыркнул. Девочка была очень смышлёной для своих неполных семи лет. – А кто у тебя болеет? – всё же этот ребёнок, к сожалению, не мог не задать такого вопроса. – Бабушка. То есть, она, на самом деле, не моя бабушка, она бабушка нашей с братом подруги, но она вырастила нас, и мы её очень любим. – А где же ваши мама и папа? – Ну… – Альфонс замялся. Расчёска больше не путалась в волосах, а мягко гладила их. Он вздохнул. Что от неё скрывать? – Наша мама умерла, когда мы были ещё не очень большими, примерно как ты. А папа уехал ещё раньше, так что мы росли без него. Он тоже уже умер. – Ой как жалко… – Лили грустно покачала головой, откладывая расчёску и разделяя волосы Ала на три пряди. – Но… зато у тебя ведь есть братик. – Да, – Альфонс кивнул бы, если бы ей это не помешало, – не будь его, мне бы было очень плохо и одиноко. – Ты его очень любишь, да? – Больше всех на свете, – искренне признался ей тот. – Я бы тоже хотела себе братика или сестричку, – серьёзно сообщила ему Лили, перекладывая одну прядь на место другой. – Мама говорит, что, когда я поправлюсь, то у меня обязательно будет младшая сестричка. А ещё у меня есть старшая сестричка. Только она умерла, когда мне было всего два годика, так что я её почти не помню. Но… она пела мне разные песенки и читала книжку с картинками. Наверное, это хорошо, что я помню хотя бы это? Я бы хотела с ней увидеться… это же так здорово – иметь старшую сестричку! Ал сглотнул, прикрыв глаза. Похоже, семья этой девочки переживает удар за ударом. Потерять старшего ребёнка, теперь больна младшая, и родится третья… а судя по поношенной одежде отца, семья явно не богатая. Больше того, есть все основания предполагать, что почти все их деньги ушли на оплату лечения дочери – палата была большая, светлая, одиночная, кровать хорошая, матрас мягкий, много игрушек и мягких подушек... Эти мысли странно переплелись в голове Альфонса с последними словами Лили. «Это же так здорово – иметь старшую сестричку!» Здорово… только ведь она же совсем её не помнит. Прямо… как он Эда тогда, в те четыре года. Эд… у Альфонса вдруг защипало глаза, и он зажмурился. – Ой, прости, я больно потянула? – Нет-нет, ты умница, просто мне что-то в глаз попало. Не дай Истина кому-то такое пережить, какое пережил он, дважды потеряв брата. Брата… Ал покосился на часы и побледнел. Прошло уже полтора часа с тех пор, как он ушёл из Штаба, а он всё ещё даже близко не дома! Что может подумать Эд? Он же его до полусмерти перепугает своей безответственностью! Главное, сам боится старшего одного отпускать, а сам… – Лили, а перехвати-ка мне резинкой там, где ты доплела – мне очень срочно нужно сбегать позвонить, и я вернусь через две минутки! – Братику? – Ну… да, братику, а то он, наверное, переживает за меня. Лили серьёзно кивнула ему, и Ал бегом бросился в знакомую ему ординаторскую, где его уже считали за своего. – Винри, это я, Ал! Эд дома? Что значит только что, а где он до этого был? Ох, Эд… – Альфонс сердито прикрыл глаза – и только в эту секунду вспомнил, что он вообще-то обижен на Эдварда. – Только не говори ему, что я спрашивал! Я… загулялся немного, хотелось проветриться. Нет, со мной всё в порядке. Буду где-то через полчаса. Всё хорошо. А что на ужин? О, мой любимый, ты золото… не замёрзну. Да, до скорого! «И из-за чего я на него обижаюсь? Глупость какая, – в недоумении размышлял Ал, торопливо возвращаясь по коридорам, – разве это имеет значение? И зачем я попросил Винри не говорить ему? Надо будет прийти и попросить прощения. И всё. А то… ерундой страдаю!» Ал воинственно тряхнул головой и, вполне довольный собой, заглянул в палату, где его с нетерпением дожидалась его новая подружка. – Мадмуазель, вы меня всё ещё ждёте? – Конечно, конечно! – засмеялась Лили тоненьким, как звон колокольчика, смехом.

***

Через десять минут пришли врачи, и Ал, поблагодарив девочку за прекрасную причёску (она заплела ему толстую, плотную косу и под конец сама со вздохом залюбовалась на свою работу) и приятную компанию, пообещал ей навестить её завтра вместе со старшим братом («Конечно он захочет с тобой познакомиться!») и вышел в холл, где его уже ждали знакомый ему мужчина и маленькая грустная женщина, похожая на мышку, – мать девочки. Мужчина снова протянул ему руку. – Спасибо, что вы подбодрили нашу дочку. Она весь день ходила, как в воду опущенная. Нас только сегодня… перевели сюда. Я Ноэль Бертран, а это моя жена Жозефина. Мы не местные, только полгода как переехали. – Рад знакомству, хотя хотел бы, чтобы оно состоялось при других обстоятельствах, – Ал крепко пожал в очередной раз протягиваемую ему руку и ласково кивнул женщине, не выпускающей из рук платок. – Я Альфонс, Альфонс Элрик, может, слышали такую фамилию… Женщина вдруг выронила платок, круглыми глазами уставившись на него, а мужчина с открытым ртом сипло переспросил: – Альфонс Элрик… Воздушный алхимик, брат Стального алхимика? – О, в кои-то веки меня назвали не сразу через брата, – младший Элрик смущённо опустил глаза. – Да, это я. Госпожа Жозефина, которой Ал подал её платок, вдруг торопливо заговорила – голос её был точно такой же, как у её дочери, только более тихий и взрослый: – Вы… вы ведь не знаете, но Лили давно по вас с ума сходит, только и говорит, что о братьях Элриках… я ей когда-то рассказала о вас на ночь, как сказку, а она запомнила и попросила ещё и ещё… у неё ведь в альбоме все вырезки из газетных статей про вас собраны, она мечтала только разочек вас увидеть – и всё, ведь в газетах нет фотографий, она лишь знает, что «у братьев Элриков лучистые глаза и золотые волосы»… Альфонс, красный, как варёный рак, выслушивал это косвенное признание в обожании. Нет, он, конечно, знал, что по ним с братом фанатели, но чтобы семилетняя девочка и до такой степени… – Это была её первая большая мечта – увидеть, какие на самом деле братья Элрики, – закончила свой торопливый монолог неожиданно даже просиявшая женщина. – А… вторая? – всё ещё багровый от смущения, поинтересовался Ал. – А вторая… – вздохнул Ноэль, обречённо покачав головой. – Вторая, увы… наверное, не сбудется. – Почему же? – Видите ли… – он болезненно улыбнулся, приобнимая жену за талию. – Все деньги уходят на лекарства и лечение… здесь, в Центральной больнице. Мы не могли смотреть, как она мучается, и оставить её просто умирать без надежды… как нашу первую дочь. – Она тоже? – тихо спросил Альфонс. – Да, – Жозефина, всхлипнув, кивнула. Ей всё ещё было больно, хотя прошло, похоже, не меньше четырех лет. Её муж осторожно погладил её по плечу и продолжил: – Да, тоже рак крови. Она ничего не хотела, ни на что не жаловалась, только просила, чтобы мы хорошо позаботились о её сестричке. У нас тогда совсем не было денег. После её смерти на нас свалилась череда неудач, но я сумел выкарабкаться, и мы стали понемногу обживаться и копить деньги… переехали, купили дом... пока не произошло вот это. Знаете, она ведь сгорела буквально… за месяц. До этого была как все, и мы уже поверили, что всё будет хорошо… и вот, – мужчина весь поник. – А через восемь месяцев должна родиться ещё одна. Или один... но мы думаем, что всё же опять будет девочка... Ал, опустив голову, молчал. Он хорошо понимал их горе. Наконец, он тихо произнёс: – Простите за чудовищную бестактность, но… совсем немного, да? – Да. Врачи говорят, что она и до Нового года не доживёт, – женщина снова всхлипнула, прижав платок губам. Альфонс болезненно поёжился. Когда-то он услышал в отношении себя «Не больше двух месяцев» – и это было страшно. Он не мог в это поверить. Ещё раньше он сидел рядом с кроватью лежащего в коме брата и молился, чтобы ещё хоть раз увидеть его родной карий взгляд. Это было кошмарно. Весь этот год смерть ходила так близко к ним, что стыла в жилах кровь. Но тут было что-то совершенно особенное. Ребёнок, эта маленькая, хрупкая, весёлая и живая девочка – живее многих живых, которых ему довелось видеть, – должна была так скоро умереть? Почему? Кто же это решает? Этот вопрос мучил его уже давно. Он так легко принял это в свой адрес, но так и не смог смириться с тем, что умереть должны и те, кого он любил. А к этой девочке он уже успел привязаться всем сердцем. – Скажите, чего она хотела в качестве второго желания? Ноэль шумно выдохнул носом. – Она хотела на свой день рождения – то есть, на завтра, – парик из длинных золотых волос… Ал резко вскинул голову. Мужчина истолковал его взгляд по-своему. – Да, поэтому я смутился, когда она остановилась на пороге той палаты, где сидели вы… К сожалению, волосы нынче очень дорогая штука, и мы не можем позволить себе купить ей даже самый простой, с короткими… Всё ушло на оплату лечения, – повторил он. – Зато… зато мы сможем ей рассказать, что она заплетала волосы самому Альфонсу Элрику! Может быть, тогда… – Постойте! – Ал вдруг оживлённо замахал руками. – Постойте! Не говорите ей, пожалуйста, что это был я! – Почему? – Жозефина растерянно заморгала. – Ведь это её так обрадует… – Я приду сюда завтра! С братом! Я же пообещал ей! – Правда придёте? – Ноэль недоверчиво наклонился вперёд. – Но я думал, что работа государственных алхимиков… – Сейчас карантин, а мы работаем при самом фюрере и можем корректировать своё расписание… скажите, мы можем зайти завтра перед работой, около восьми? – Д-да, конечно, – Жозефина торопливо кивнула, всё ещё не вполне веря, что им будет оказана такая честь. – У них уже пройдёт обход… – Завтра-завтра… – сосредоточенно бормотал себе под нос Альфонс. Но с утра всё будет закрыто, поэтому… – Вы… вы можете не уходить отсюда ещё хотя бы полчаса? – Мы здесь всё время, – Бертраны как-то робко и смущённо переглянулись. – Простите, это я не… просто… не переживайте, всё будет хорошо! Извините, я сама бестактность, но… когда я постучу трижды, выйдите, пожалуйста, – я не хочу утомлять Лили, но мне нужно будет… в общем… вы увидите! – и он, на ходу застёгивая пальто, под ошарашенным взглядом ничего не понимающей четы бросился к выходу. У него оставалось не так много времени, чтобы успеть – надо было торопиться.

***

Трёхкратный стук в дверь – и по-прежнему недоумевающие супруги Бертраны вышли в коридор. – Господин Элрик, что вы хотите… Ал, не дав договорить Ноэлю, протянул его жене какой-то свёрток. – Обещайте открыть не раньше, чем в полночь. Хорошо? Потом решите, когда подарить. Но не раньше полуночи. – Хорошо, но… – Жозефина внимательно смотрела ему в глаза, удивлённо моргая. – Тогда хорошего вам вечера – и до завтра! – Альфонс подмигнул им обоим и теперь уже не бегом, но всё ещё торопливым шагом направился вновь обратно по коридору. Не успел он скрыться за углом, как госпожа Бертран ахнула и едва не выронила свёрток, вновь прижав платок к губам. – Дорогая, что такое? Что случилось? – испуганно наклонился к ней муж. – Он… он…

***

– О господи, Альфонс! – Винри буквально взвизгнула. Эдвард перепуганно дёрнулся, подскочил на ноги и бросился было в коридор, – но вовремя осёкся и, не включая света, замер, прислонившись к стене, так, что его не было видно. – Ну чего ты, Винри? Мне так не идёт? – Альфонс негромко рассмеялся. – Нет, идёт, но боже… как же это… зачем?! И что Эд скажет?.. – Что скажет Эд – проблема Эда. Я ему отчитываться не обязан. Мне нужно было так сделать – я сделал. Зачем – потом расскажу. Сейчас я хочу есть. Ужин готов? – Д-да, конечно, – пробормотала в ответ Рокбелл, проходя мимо затаившегося за стенкой Эдварда. Вслед за ней прошёл и Альфонс – Эд, конечно, узнал его по звуку шагов. Он едва сдержался, чтобы не выскочить в коридор перед младшим, чтобы узнать, что же тот сделал, – но всё же пересилил себя. И только когда Ал был почти у кухни, Эдвард выглянул в коридор. Сердце у него мгновенно ухнуло, он зажмурился и отвернулся. Золотого густого водопада, струящегося обычно с затылка Альфонса, не было. Волосы младшего были аккуратно коротко – под корень! – подстрижены. И Эд пока что сам не мог объяснить, почему его это привело в состояние паники. Сам Ал, сказав довольно резкие слова, обругал себя мысленно, на чём свет стоит. Зачем же он так? Тем более наверняка знал, что Эд его слышит, – что он, не заметил что ли светлую макушку, мелькнувшую на долю секунды в дверном проёме? Он ведь хотел с ним помириться… чёртова гордость, въелась, как непонятно что. Сейчас Альфонс готов был извиниться – несмотря на то, что неправым всё-таки себя не считал. Да какая, в конце концов, разница? Это же Эд, его любимый Эд, его обожаемый старший братик. А ради него можно и через гордость переступить. – Винри, а где Эд? – Он сказал мне, что устал и идёт спать… – Винри растерянно пожала плечами, оборачиваясь к Алу и с удивлением отмечая, что на его лице не было никакого ожесточения или обиды – только искреннее беспокойство. Поэтому она решилась: – Знаешь, он очень переживал за тебя. Места себе не находил, пока ты не пришёл, всё ходил по комнате, я слышала шаги. – Правда? – Альфонс вскинул голову и виновато улыбнулся. – Эд такой Эд… я хотел извиниться перед ним: я вспылил утром и сказал ему обидные глупости. Я не меняюсь, а пора бы. Но раз он устал… – значит, Эд спустился к его приходу вниз. Может, даже собирался идти его искать. Зная старшего, это было вполне вероятно. Ал чувствовал, что виноват хотя бы тем, что заставил за себя переживать, – несмотря на то, что позвонил и предупредил. Но, может, Эд и правда лёг теперь пораньше спать? – Если он уже спит, я поговорю с ним утром и извинюсь. Мне так стыдно, Винри. Я, наверное, и тебе что-то нехорошее сказал – прости, пожалуйста. – Боже, Ал, – Рокбелл расплылась в растроганной улыбке, ставя перед ним тарелку с рагу, чашку горячего чая и кусочек пирога на блюдечке. – По крайней мере, ты не такой упрямый, как Эд… – Он хоть поел? – Совсем немного… – Вот же дурак… я ведь беспокоюсь за него. – Он знает. И беспокоится о тебе. – Я знаю. Поэтому я тоже дурак. – Так ты расскажешь, зачем?.. – О… да, расскажу. Только не говори Эду. – Опять? – Нет, это не обида, просто я хочу не рассказать ему, а показать… – То есть? – Ну…

***

Эд лежал, отвернувшись к окну, в темноте. Делал вид, что спит. Ал, кажется, заглянул по пути к бабушке, ненадолго задержался у неё и, мягко ступая, теперь направлялся к комнате. Заговорить или нет? Лучше нет – они ведь не разговаривают. И Эд всё ещё считает себя оскорблённым. Это Альфонс должен извиняться. Должен? А станет? Сколько можно молчать? Ал не сказал ни слова – просто молча подошёл к кровати и начал раздеваться. Может, думал, что Эд спит. А может, и не собирался говорить. Он ведь тоже не признаёт своей вины. Такой же упрямый баран. А он так за него испереживался. Мало ли что могло с ним случиться, пока он брёл домой по тёмным улицам Централа? Эдвард тоскливо зажмурился. Гордость не позволяла начать разговор первым. Но вместе с тем от молчания было так плохо, что хоть волком вой. Эта ссора душила его, разъедала изнутри. Неужели Альфонсу всё равно? Неужели он этого не чувствует? Ал забрался под своё одеяло и, судя по лёгкому скрипу, лёг на правый бок – отвернувшись от Эда. Ну вот… о чём и речь. Наверное, не чувствует. Эта мысль – ещё одна из бесконечного количества тех, что ножом по сердцу проходились за сегодня. Альфонс был, всегда был и остаётся самым близким и дорогим Эдварду человеком. Он же знает, как сильно Эд его любит. До безумия. До помешательства. Так зачем же он провоцирует?.. Разве Эд не прав, что не хочет делиться братом ни с кем, совсем ни с кем, никак – особенно вот так? Разве «люблю» – слово пустое? Если Ал этого не понимает, это повод оскорблённо молчать дальше – разве не так? Так-то оно так, но… вот что Эда тревожило сильнее всего – волосы. Зачем Альфонс это сделал? Зачем? Ведь он же знал, до чего Эдвард любит зарываться в густую мягкую копну носом, как он любит гладить длинные тёмно-золотые пряди младшего, с каким трепетом он всегда их расчёсывает и заплетает… «Расчёсывал и заплетал,» – мысленно горько поправил себя Эд. Зачем же он это сделал? Зачем? Что он хотел показать? Что он хотел сказать? Неужели… Старший Элрик осторожно обернулся, стараясь не шуметь. Альфонс действительно лежал спиной к нему – тем лучше было видно коротко подстриженные волосы над шеей. Винри однажды со смехом рассказала Эдварду, что девушки после расставания с кем-то стремятся развлечься – и обычно идут, например, в парикмахерскую, обновить стрижку. Именно так часто падают тяжёлые косы. А что если… А что, если Ал этим тоже хотел показать, что этим он… порывает с Эдом? Это была наибредовейшая мысль. Просто абсурдная. Если бы это было так, то Альфонс не лежал бы здесь рядом, да, обидевшись, да, отвернувшись, но – рядом. Ведь так? А с другой стороны… а куда же ему ещё идти? А что если он здесь только потому, что ещё не придумал, куда можно уйти?.. Эта мысль была ещё более бредовой, чем первая, но Эд уже ничего не мог с собой поделать. Он закатил эту истерику – и он же сам измучился ею до того, что не мог себя больше контролировать. Он резко сел на кровати, тяжело дыша. – Ал… – пересохшими губами прошептал он, медленно поворачивая голову. И тут же вздрогнул – на него, лучась искренним беспокойством и любовью – прежней любовью, словно и не было этой ссоры, словно не было этого дня обиды и молчания, – смотрели огромные глаза Альфонса, слегка поблёскивающие в приглушённом свете, льющемся из-за двери. – Братик, солнце, что такое? Эдвард растерянно поднёс ладонь к начинающим дрожать губам. Братик. Солнце. И эта тревога. И этот голос… – Ал, ты… прости меня, прошу, я был не прав, наверное… я не знаю, не понимаю. Даже если прав, это не имеет никакого значения, потому что… не уходи, прошу! – Куда же я уйти могу, Эд? – Альфонс ошарашенно заморгал, садясь ровно напротив брата и протягивая ему руку. – Я и не собирался никуда… Эд, что такое? – Не собирался?.. – Эдвард прикрыл глаза, шумно выдыхая с облегчением. У него словно камень с души свалился – и он, не имея сил и желания больше играть эту дурацкую комедию, обвил шею младшего руками. – Слава Истине. Слава Истине, Ал. Я просто… ничего. Просто… я не могу без тебя. Я так устал от этой глупости. Я так соскучился. – И я соскучился, братик, – Ал растерянно и растроганно одновременно опустил голову Эдварду на плечо и обнял его за талию. – Прости, наверное, я тоже отчасти был неправ… Я… хотел тебя попросить дочитать это письмо. Я его принёс с собой в кармане, но я думал, что ты спишь, поэтому… – Дочитать? – Эд скривил губы. – Зачем?.. – Пожалуйста, Эд. Дочитаешь – поймёшь. – Глупости… ладно. Раз уж ты настаиваешь. Ал кивнул и, не желая отстраняться от Эда (он тоже изголодался по ласковым прикосновениям любимого человека), чуть-чуть подался с ним назад, включил ночник, одной рукой взял с тумбочки аккуратно сложенный лист бумаги и сунул его в ладонь Эдварду. – Вот оттуда, где ты и закончил. Раз уж решил заглянуть в мои вещи – так смотрел бы до конца… – И что я там увижу? – Эд, дёрнув уголком губ, прижался щекой к плечу младшего и, морщась, развернул лист, углубляясь снова в чтение. С минуту стояла полная тишина. Альфонс задумчиво гладил старшего по спине, наслаждаясь его близостью, когда Эд вдруг истерично всхлипнул, выронил письмо и прижал ладони к лицу. – Ал, я… я придурок. Прости меня. Я идиот. Я тебя не заслуживаю. – Эд, братик, всё хорошо, – Ал притянул его к себе и поцеловал в макушку. – Просто… я не понимаю, как ты мог только подумать, что я тебя не люблю. Что я тебе… – Не говори этого слова, Ал, мне так стыдно! – Да уж, братик… вот это меня обидело. Не твоя ревность – мне она даже приятна. Не факт того, что ты смотришь мои личные бумаги, – у меня нет от тебя тайн. А то, что ты допустил то, что я тебя не люблю. Что ты упёрся в одно-единственное слово, которое сам же можешь говорить в отношении разных людей в разном значении. Я, может, не прав, прости, – но разве я не доказываю тебе каждый день, что я живу тобой, что ты моё всё, что я без тебя ничто, что я безумно тебя люблю, люблю всем сердцем, всей душой – не показываю, Эд? Прости за это тогда… – Не говори, не говори, умоляю, Ал! – Эдвард со свистом выдохнул, до крови прикусывая губу. – Не говори так! Ты сам отлично знаешь, что делаешь для меня в бесконечное количество раз больше, чем я для тебя… Прости, прости, я не понимаю, что на меня нашло! Я не хочу оправдываться, я виноват, я готов хоть какое угодно наказание понести, пожалуйста, братик, только не надо… – Эд, – Ал ласково поднял его голову за подбородок и прислонился лбом ко лбу мелко дрожащего, как в лихорадке, Эда, – послушай – мне было обидно. Это правда. Но не будет никаких наказаний. Не будет больше никакой обиды, ведь ты извинился. Эд, мне даже не то что обидно было, мне было скорее больно, я на тебя уже когда утром из дома вышел, не обижался, скорее дулся, – но сейчас всё хорошо. Эд… ты такой дурак, – ни с того ни с сего всхлипнул он, легонько касаясь покрасневших губ брата своими губами. – Ты… ты что, Ал? Я опять что-то… да? – Эдвард испуганно заморгал, вцепившись пальцами в плечи младшего. Отчего на ресницах Альфонса поблёскивают слёзы? – Ал… – Эд, расскажи мне, – почему ты так испуганно на меня смотрел? Чего ты ожидал пять минут назад? Чего ты боялся? Повисла короткая пауза. Наконец, Эд сглотнул и шёпотом ответил, прямо, не таясь: – Я боялся, что ты уйдёшь. Что я тебе больше не нужен. И что ты вообще пришёл спать сегодня со мной здесь только потому, что больше некуда пока что идти. Ал круглыми потрясёнными глазами смотрел в полные до краёв болью глаза старшего. Так вот что он себе надумал. Вот что… – Эд, почему? – хриплым, не своим голосом спросил он. – Что я такого сделал? Эдвард зажмурился и единым духом выпалил: – Ты обрезал волосы. Снова долгая пауза и… – Боже, Эд… я так тебя напугал… прости меня, пожалуйста, прошу, – Ал покрывал мягкими ласковыми поцелуями лицо Эда. – За… что… почему… Ал… почему… ты… извиняешься? – изумлённо бормотал Эдвард между касаниями их губ, наконец-то понемногу отпуская придуманную им себе боль. – Потому что… потому что, Эд, я вовсе не думал, что ты придумаешь себе такой кошмар… я бы тоже испугался, но я просто… я когда делал это… я не думал… я о другом… – О чём, братик? О чём ты думал? Ты ведь знаешь… – Эд, прости, я знаю, – Альфонс нежно прикусил брату кожу на шее. – Мне самому было страшно их обрезать, потому что я так люблю твои прикосновения к ним, я так люблю твой взгляд, я так люблю твоё тепло, когда ты меня заплетаешь… Разве мог я об этом не думать? – Тогда зачем же?.. – Прости, что не сказал тебе сразу. И… не скажу сейчас. Я хочу показать тебе утром. Позволь мне. – Что показать?.. – Ты поймёшь. Пожалуйста. Только поверь мне, что я не хотел тебя ранить. Я совсем не подумал. Это я Винри сказал, что это твои проблемы, ты же понимаешь, что мне совсем не всё равно… Прошу тебя, Эд, поверь мне. – Хорошо, Ал. Хорошо. Я тебе верю. Завтра покажешь. – Спасибо… а теперь скажи… – Что? – Ну неужели мне совсем не идёт? Это прозвучало с таким неподдельным расстройством в голосе, что Эдвард моментально пришёл в себя. Тряхнув головой, он подался вперёд, буквально уронив Ала обратно на подушку, и навис над ним. – Ты идиот, Ал? Тебе очень идёт. Безумно. И я сейчас не пытаюсь тебя обмануть, – Эд сердито хмурил брови, но его тёплые карие глаза улыбались. – Я люблю тебя с длинными волосами – это правда, потому что они часть тебя. Я люблю тебя с короткими – потому что теперь у тебя вот здесь очаровательный ёжик, и мне будет намного легче добираться до твоей шеи, – он легонько провёл пальцами по шее покрасневшего от удовольствия Ала, пустив по телу брата волну мурашек. – Ты безумно красивый, что так, что так. Мне нужно немного времени, чтобы привыкнуть к тебе такому… но это не значит, что мне не нравится. Нравится до безумия – как и всё, что ты делаешь, как и всё, что тебя в той или иной степени касается. Ферштейн? – Ферштейн, Эд, – Ал поднял руку и, счастливо улыбаясь, провёл кончиками пальцев по щеке старшего. – Спасибо… – Не за что… дурак. Ты собираешься теперь всегда так стричься? – Нет, я снова хочу отрастить… не стоит? – Ал, я поддерживаю любое твоё решение. Повторяю – решишь остаться с короткими – я буду в восторге. Решишь отрастить – помешаюсь от радости. Я тебя так обожаю, так обожаю… так и съел бы! – неожиданно закончил мысль Эдвард, внезапно наклоняясь и впиваясь горячим мокрым поцелуем в губы младшего. – И… больше… никакого… игнора! – Тебя… по…игнори…руешь… люблю… идиот! – между поцелуями выдохнул Ал. – Сам… идиот! – Зато… твой! – Мой… мой… только мой… никому… никогда… ни за что… не отдам тебя… братик! – Я и… сам… не… собирался… – Всё равно!