Тяжёлое испытание

Альфонс задумчиво размешивал ложкой отсутствующий в чае сахар, уставившись куда-то в стену. Эдвард удивлённо поглядывал на него. Сегодня они впервые за долгое время вновь были дома одни – не считая, конечно, Хеймерика. Винри уехала в Рашвэлл – её больше ничего не держало ни в Централе, ни в Ризембурге, а учиться она хотела, как никогда, – Рассел и Флетчер были на своей квартире (дав честное слово, что в ближайшее время не будут проводить опасных для жизни экспериментов, не предупредив друзей). Мустанги были у себя, Кёртисы, разобравшись с лекарствами для Гнева, уехали. Хеймерик дремал на подоконнике, уставший после длительных разъездов. В доме было непривычно тихо и пусто. Может, это и действовало?.. Как бы то ни было, Эд наконец-то мог позволить себе не только мысленные нежности. – Алё, солнце, ты вообще здесь? Приём, земля вызывает Ала, как слышно, ответьте? Ал дёрнулся и, взглянув своими невозможными глазами на Эда, рассмеялся. – Да здесь я, здесь! Хорошо слышно! – Да? А где был тогда? – Эдвард с улыбкой отставил кружку с кофе в сторону и коснулся кончиками пальцев запястья Альфонса. – О чём задумался, братик? – Я? Да так… – Ал пожал плечами, жмурясь от удовольствия, как кот. – Как – так? – Эд не отводил влюблённых глаз от его лица. – Ты сегодня весь день как будто в прострации, с самого утра. – Ну… честно тебе признаться, – младший Элрик вдруг посерьёзнел, опуская глаза, – мне… мне бабушка снится. Вот уже второй день подряд. До этого такого никогда не было. Старший растерянно вздохнул и наклонил голову. Альфонс не поднимал глаз. Прошло ещё слишком мало времени – и упоминание бабули Пинако всё ещё вызывало ноющую боль под сердцем у них обоих. Эд тряхнул головой, подвинул стул поближе и, взяв обе ладони брата в свои, тихо спросил: – Расскажешь, как? Альфонс едва заметно дёрнул уголком губ и легонько сжал пальцы Эдварда в ответ. – Я… да, расскажу. В первый раз – вчера – мне приснилось, что мы втроём – ты, Винри и я – сидим в бабушкиной комнате дома, в Ризембурге. А уже темно, вечер, как бы мы даже не спать собираемся… и я слышу голоса с кухни. Роя, учителя и… и голос бабушки. То есть, я даже не сразу понял, что это голос бабушки, просто чувствую, что очень знакомый. А вы будто не понимаете или не слышите, и я говорю: «Пойдёмте на кухню». Мы спускаемся – а там за столом бабушка сидит… и Мустанг с учителем улыбаются. Ты мне шёпотом радостно говоришь: «Бабуля!», Винри тихо смеётся, но почему-то мы все не очень удивляемся… – А как она выглядела? – Эд несколько раз быстро моргнул, глядя уже на их переплетённые пальцы. – Она… – Ал нахмурился, вспоминая. – Это сложно описать, я не очень хорошо помню. Первое чёткое ощущение было – это точно бабуля, и она живая. Я ещё так внутренне удивился и обрадовался, потому что я мозгами помнил, что… что бабуля умерла, и мы её похоронили. И все об этом знают, но почему-то не говорят. Я сначала даже немного боялся войти на кухню – а вдруг там, ну, знаешь… труп?.. как зомби… но нет – я посмотрел на бабушку и ничего такого не увидел. Она была спокойная-спокойная, улыбалась мне так мягко и грустно… и трубка рядом с ней лежала. Я почему-то очень долго и внимательно смотрел на её ногти – мне казалось, что у мёртвых или умерших они должны быть тёмными – но всё было как обычно у живых: светлые, ровные, как будто даже слишком. Тогда посмотрел на лоб – помнишь, там была такая тоненькая полоска после вскрытия, – и её тоже не было… я на секунду задумался, а как же так. Разве не бабулю мы похоронили, или разве это не бабуля? Но почти тут же забыл об этом, как будто так и надо. Только вот… волосы у неё были намного гуще и длиннее, чем при жизни. И темнее – как будто она только начала седеть, такая соль с перцем. И она вся была выше и моложе, чем как мы её запомнили… – А одежда? – тихо поинтересовался старший. – Одежда? Совсем плохо помню. Что-то тёмное, в приглушённом свете кухни плохо было видно, а горел только тот вот настенный светильник… С длинными рукавами. Эд молча кивнул, и Ал продолжил: – Не помню, где были вы с Винри, может, ушли говорить с Мустангом и учителем или ещё что, а может, здесь же остались – я не видел, – но я сел за стол напротив бабушки, и она начала говорить. – Что сказала? – почти одними губами спросил Эдвард. – Она, ну… она просто рассказывала разные истории. О детстве, о речке, о горах… больше всего о горных речках. О том, как она перепрыгивала по камням босиком, и было тепло и хорошо… Я иногда что-то хотел сам рассказать и даже пробовал: «А вот я…», но она тут же начинала новую историю, как будто не слышала меня, и я молчал и улыбался, даже немного стесняясь своих попыток, словно я что-то неприличное или неправильное делал или не должен был говорить вообще, как во время какого-то обряда. Так мне хорошо в это время было, Эд, ты не представляешь. Спокойно, впервые за долгое время. Именно что спокойно – на меня как будто речной прохладой в жаркий день повеяло… – А… во второй раз так же было? – Эд вскинул на Альфонса большие карие глаза. – Во второй нет… во второй всё было немножко иначе и быстрее. Я не помню совсем обстановки – будто бы тот же свет, та же, наверное, комната, только я сижу не напротив бабушки, а рядом с ней, но в то же время как будто вижу нас обоих со стороны. И всё она мне что-то говорит. И вдруг меня из гостиной зовёт кто-то – по-моему, это был твой голос, а может, голос Винри. Я встаю, оборачиваюсь, чтобы попросить подождать меня, а она так ласково удерживает меня за руку, улыбается грустно и грозит пальцем: «Смотри, Альфонс, осторожно, береги себя, а главное…» – и тянет меня за рукав. Ты ведь знаешь, я высокий, а бабушка… Я наклоняюсь, а она меня так обнимает, как обычно, целует в щёку и шёпотом говорит: «Всё будет хорошо, обязательно». И я… просыпаюсь, – Альфонс прикрыл глаза и сглотнул. Повисла короткая тишина. Только часы тихо тикали из гостиной. – А я… а со мной она говорила в стареньком коричневом свитере, – пробормотал вдруг Эд, отвернувшись в сторону. – Может, это был и коричневый свитер, я не разглядел, но однозначно что-то тёмное, – покачал головой Ал, тоже отведя глаза. – Только помню, что точно не то, в чём её похоронили, не официальное что-то, домашнее… штаны были, только вот не спортивные, это точно. Джинсовые, может, а может… – снова пауза. – Знаешь, Эд, это было до жути реалистично. Я глаза открываю, протягиваю руку, думаю: «Здесь сейчас будет стол» – а вместо этого там край кровати… Эдвард молча пожал плечами, глядя в тёмное окно. Альфонс опустил глаза. – И вот ещё что вспомнил, почему мне так верилось, что это правда: Винри бабуле чай заварила… В этой её огромной кружке с розовым цветком, помнишь? Как она любила, горячий, с лопухами… Эд вдруг всхлипнул. Ал встрепенулся, поднимая на него глаза. По щекам старшего медленно катились слёзы. – До сих пор не верится… Совсем, – прошептал старший, шмыгая носом. – Братик… – Альфонс потянул его за руку, вынуждая встать, и усадил на свои колени. Эдвард доверчиво прижался носом к его виску, положил руки младшему на плечи и, закрыв глаза, продолжил немного окрепшим голосом: – Мне она тоже снилась два раза. Рассел мне сказал, что к нему тоже приходила. И к Флетчеру… Даже к этому её… второму сыну – тоже, он через Роя передал, вместе с извинениями… Может, не такой уж он и пропащий… – А Винри? – негромко спросил Ал, ласково гладя брата по спине. Эд покачал головой. – Нет, ей совсем нет, ни разу… – Вот как… не знаю, братик. Не знаю. Может, она ещё и к ней придёт. Когда Винри отпустит. Ведь уже… уже почти две недели прошло, а мне только сейчас приснилась, ни с того ни с сего… – Да уж, – улыбнулся Эд, смаргивая снова набежавшие на глаза слёзы. – Но знаешь, Эд, – Ал повернул голову, чтобы смотреть глаза в глаза, и Эд растроганно заметил, что и у него в уголках глаз поблёскивают слезинки, – она была такой счастливой, и так мне хорошо с ней было, так хорошо… Она улыбалась – только грустно так, глазами… С любовью… – Альфонс зажмурился, качая головой, и по щекам пролегли две мокрые дорожки. Эдвард обнял его за плечи, зарываясь пальцами в волосы. – Я так скучаю по ней, Эд, так скучаю… – тихо плакал Ал. – Я тоже, Ал. Я тоже очень скучаю. Мне так её не хватает, – так же тихо, вперемежку со слезами, целуя его в макушку, шептал Эд.