Последний разрушитель

      День начинался просто прекрасно, пока Уилфред снова не заставил Генри надевать этот противный неудобный камзол и ужасного вида туфли с большими золотыми застёжками, которые при ходьбе звенят так, что слышно, наверняка, во всём дворце. И парень скорее стал бы настаивать, как всегда, на обычной куртке вместо расшитых золотом тяжёлых парчовых одежд и чёрных ботинках вместо блестящей обуви, которую разве что только на выставку ставь; но сегодняшний день явно не располагал к такому роду возмущений, и Генри вынужден был это признать.       Накануне утром король сообщил, что в столицу прибыл человек с уникальным даром — сейчас таких и днём с огнём не сыщешь — и к встрече с ним необходимо подготовиться. Позже Эдвард пояснил, что этот человек — с даром фотографа, и что им предстоит позировать для общей фотографии. Звучало это странно, пока брат не показал альбомы с фотокарточками прошлых поколений их семьи, и Генри с удивлением отметил, что фотографии похожи на картины, нарисованные художником, только люди на них выглядели намного реалистичнее. Будто бы он держал в руках маленькое окошко, в котором были видны предки — казалось, вот-вот кто-то из них помашет ему в знак приветствия.       Оказывается, фотоаппараты («Это такие штуки, с помощью которых получаются фотографии», — объяснил Эдвард) были изобретены ещё много веков назад, но после потери Сердца ими в мгновение разучились пользоваться: фотографии получались размазанными, мутными, — и люди вскоре стали забывать о них.       Генри, глядя на себя в зеркало, резким движением оправил камзол и выдохнул. Он успокаивал себя тем, что это совсем ненадолго. А потом он переоденется и, никому ничего не говоря, отправится на охоту. Но тут взгляд его упал на стол. На нём лежала новая пара перчаток, изготовленные специально для него по этому случаю: чёрные, кожаные, блестящие, но не скользкие. Они идеально сели на руку, в отличие от предыдущих, принадлежавших ещё Сиварду — рука у него была несколько больше, а пальцы — длиннее, чем у Генри, и перчатки то и дело сползали, и это иногда сильно мешало. Парень с тоской взглянул на свои старые перчатки: поношенные и прохудившееся, они кое-где протёрлись до дыр — но сколько Генри в них намотал километров, сколько подвигов совершил! Было даже немножечко жаль расставаться с ними — те стали буквально второй кожей.       Живя во дворце уже несколько месяцев, Генри заметил, как легко привык к роскоши. Он с некой тревогой думал об этом: будучи с детства закоренелым обитателем леса и охотником, мысль о жизни в богато украшенных золотом и картинами стенах казалась ему чуждой, но теперь он воспринимал это несколько иначе. Если бы ему предложили выбор: провести ночь в холодном зимнем лесу или же в большой кровати, застеленной чистой шёлковой простынёй — он, скорее, выбрал бы второй вариант. И теперь Генри не видел в этом ничего плохого и уж тем более — постыдного. Он был, есть и будет обычным человеком: как и его отец, и мать, и брат. Человеком, который быстро привыкает к хорошему, удобному и стремиться продлить это хорошее и удобное как можно дольше.       «Да я же превращаюсь в Эдварда! — думал Генри. — Скоро не смогу выехать из дворца, не взяв с собой носового платка с моими личными инициалами».       На самом деле его и страшили подобные мысли, но он лихо гнал их от себя — потребуется ещё, по крайней мере, немало времени, чтобы он окончательно отвык от леса и охоты. А отвыкать насовсем в его планы никак не входило.       Становясь зрителем — вольно или невольно — очередного дворцового гобелена он подмечал удивительные детали, которые становятся заметны лишь при длительном рассмотрении произведений, и понимал: мастер создавал эти композиции так кропотливо, точно так же как и природа взращивала пики снежных гор, проливала реки, озёра, растила пушистые деревья и день ото дня меняла солнце на луну. Генри наконец-то почувствовал, что научился видеть красоту — и нетронутую человеком, и созданную его руками. И было в этом что-то очаровательное.       Однажды Генри около часа изучал замысловатый сюжет старинного панно, пока его не нашёл брат и не пояснил изображённую на произведении сцену: белый рыцарь, вернувшийся с долгого похода, предстает перед королевой и протягивает ей ларец с отрубленной головой врага в знак бесконечной верности её слову и короне. И таких сюжетов во дворце было бесчисленное множество — Генри, наверняка, потратил бы целую неделю на разгадку каждого из них.       Шагая по высоким коридорам, украшенным лепниной и гобеленами, на душе у Генри становилось как-то по особенному хорошо, будто бы внутри воцарился полный штиль, мысли поплыли тихой рекой, а в самой глубине, в самой сути его — расцвёл прекрасный цветок. И никакого огня. Полное умиротворение.       В тот день Генри не сдержался — повинуясь внезапному порыву и одновременно боясь спугнуть так неожиданно наступившее спокойствие, стянул перчатку и плавно провёл рукой по тонкому полупрозрачному тюлю и, вопреки своему дару, подушечками пальцев ощутил небывалую лёгкость того материала, из которого он был сделан — это были невообразимые для него ощущения.       Во дворце часто можно было услышать музыку. Совсем без повода. И Генри часами мог сидеть на полу, прислонившись спиной к стене, и слушать с закрытыми глазами; ощущать, как музыка проникает в его сознание, как разливается по венам, наполняя его тёплым светом и растворяя в себе, делая таким невесомым, словно бы он сделался пушинкой.       И тогда он подумал: неужели искусство действительно станет панацеей для его надломленной разрушениями души?       Место для фотосессии выбрали необычное: одна из многочисленных зал, стены которой украшали портреты некоторых королей прошлого, внесших наиболее весомый вклад в развитие Королевства. Повсюду стояли тяжёлые подсвечники на длинных маленьких столиках и невысокие диванчики — их закруглённые ножки упирались в узорчатый ковёр.       Фотографом оказался низенький щуплый мужичок лет пятидесяти, но это первое и ложное впечатление тут же растворилось, стоило ему заняться делом. Генри нечасто приходилось видеть таких людей, но, когда всё же удавалось, он понимал, что они буквально горят: своим делом, своим даром, своим талантом. И всё так складно у фотографа получалось: королеву он попросил присесть на симпатичное невысокое кресло с мягкой спинкой, немного повёрнутое в левую сторону, короля — встать за ней, Эдварда — слева от матери, а Генри — присесть прямо на подлокотник справа.       Это действительно не заняло много времени: стоило им только сделать то, чего попросил фотограф, как он пощёлкал кнопки на чёрной коробочке на ножках (Генри не сразу понял, что это — и есть фотоаппарат), и спустя несколько секунд торжествующе объявил: «Получится просто замечательно, уверяю вас!»       А потом неожиданно подскочил к Генри и поклонился:       — Ваше Высочество, позвольте мне сфотографировать теперь только вас…       Генри терпеть не мог, когда к нему так обращались, но неожиданно он словил удивлённо-возмущённый взгляд брата и легко кивнул фотографу.       — У вас такая необычная внешность, — принялся льстить мужчина. — Прошу вас, вставайте вот здесь. Такой интересный кадр!       Как много пафоса. Ну, ничего, Генри готов потерпеть — Эдвард явно завидует. Надо же как-то позлить старшего брата! Генри вспомнил: Эдвард предупреждал, что улыбаться нельзя — все должны выглядеть торжественно. Поэтому он послушно состроил мину, словно бы пришёл на похороны, но в душе у Генри всё смеялось.       — О, нет, Ваше Высочество, прошу вас, улыбнитесь! — замахал руками фотограф, и уголки губ Генри сами собой растянулись в улыбку.       Тут Эдвард не выдержал.       — Я тоже хочу! — воскликнул он, и Генри захохотал.       Спустя несколько дней фотографии были готовы, и, несмотря на то, что они оказались почти чёрно-белыми (цвета на них проступали лишь отдаленно), Генри поразился, насколько они на них были живыми.       Вот на одной они все вчетвером: серьёзные напряжённые лица, статичные позы; а на второй он и Эдвард смеются, словно бы им по двенадцать лет, в голове — ветер и всё ещё только впереди; на третьей фотографии король и королева вместе — выглядят они счастливыми, словно бы и не было долгой разлуки и пропасти недопонимания. Было ещё множество других фотографий самых разных комбинаций: мать с сыновьями, и по отдельности с каждым из них, братья вдвоем и с отцом — и всё они были по-своему очаровательно прекрасными. А ещё Генри понял, как сильно они с Эдвардом похожи: одна улыбка, один взгляд, даже носы, чёрт возьми, одинаковые! И как он только мог не заметить этого всего раньше?       — Взгляни, — к Генри подошла мать и, улыбаясь, протянула ему одну фотокарточку:       — Какой красавец.       Это была его фотография: лицо здесь было запечатлено крупным планом, и он улыбался по-лисьи хитро, словно бы затевал нечто грандиозное. Душу Генри изнутри пригладило солнце, и он решил оставить фотографию себе.

***

      В библиотеке сегодня было необычайно тихо, несмотря на постоянный топот брата от шкафа к шкафу и спешное перелистывание страниц старых пыльных книг. Эдвард любил работать в библиотеке — она стала ему своеобразным рабочим кабинетом. Сейчас он возился с какими-то бумагами, и Генри знал: отвлекать брата не стоит. Когда Эдвард садится за работу, то будто бы отключается от физического мира, уходит куда-то глубоко в себя и в свои драгоценные бумажки. Генри долго не мог понять, почему королевские документы кажутся брату настолько интересными, пока однажды не нашёл под ними толстые энциклопедии по анатомии человека и тетради с многочисленными схемами и зарисовками. Полистав их, Генри с удивлением отметил, что брат, оказывается, неплохо рисует; каждый орган: от сердца до мозга — был словно бы настоящим; чёткие уверенные линии, приятные цвета — даже такие быстрые схематичные рисунки были просто наслаждением для глаз; даже в них Генри находил нечто особенное, заставляющее душу петь и радоваться.       Сейчас он, впрочем, сидел далеко в закутке на подоконнике между книжными шкафами и пытался читать толстую книгу про королевские торжества и как себя на них вести. Скоро во дворце состоится большой бал, и Эдвард всучил брату с полдюжины книжек, пообещав, что не выпустит его из библиотеки, пока тот не прочтёт их от корки до корки. Первым делом Генри взялся за самую большую из них — о том, как менялись со временем традиции королевского приёма гостей, и уже на пятнадцатой странице его потянуло в сон. Ну почему же всё такое скучное!       От долгого сидения у него затекла спина и шея, и парень решил немного пройтись. Эдвард снова куда-то ушёл, оставив бумаги в полном беспорядке на столе, и Генри решил их не ворошить, а то ещё отхватит подзатыльников, как в прошлый раз. Вместо этого он повернул к массивным резным шкафам из тёмного дуба. С их полок на Генри смотрели красно-золотые корешки толстых книг. Парень наугад взгляд одну из них, раскрыл посередине… и выпал из реальности. Он попал в захватывающее с первой строчки приключение и, как удивительно, словно бы сам стал его главным участником. В его голове пронеслось несколько десятков красивых образов, славных героев, и Генри ощущал себя их частью, при этом прекрасно понимая, что является лишь читателем, сторонним наблюдателем. Это было так прекрасно, будто бы у него на глазах совершалась история целого мира, целых династий волею всего лишь нескольких рядов букв, складывающихся в слова.       Когда он вынырнул обратно в мир, то обнаружил, что стоит, прислонившись лбом к шкафу и опустив глаза в книгу. Вот это действительно интересное чтиво, не то, что те унылые книжки про этикет, которые ему приходилось щёлкать, словно семечки, последние месяца три.       Генри вернул книгу на место, обещая себе ещё вернуться сюда и прочитать всё, что тут имеется, как вдруг заметил на первый взгляд неприметную алую шторку с золотой кисточкой. Она была расположена довольно низко, окон поблизости тоже не наблюдалось, и Генри совсем не понял, зачем она здесь. Он опустился рядом с ней на колени и откинул в сторону. За шторкой оказалась маленькая, высотой в метр, дверь, погружённая в нишу.       «Ну что же, какие ещё тайны хранит в себе дворец?» — подумал Генри и, согнувшись, залез в нишу почти полностью. Он толкнул дверь, но она не поддалась, и Генри принялся искать какие-то ключи или подсказки, но ни те, ни другие, как назло, ему не попадались.       — Ты чего тут ползаешь? — как гром среди ясного неба раздался над ним голос брата, и Генри подскочил так, что ударился затылком о верхнюю стенку ниши.       — Эд, блин! — воскликнул он, потирая голову. — Напугал!       Ещё один минус постоянной жизни во дворце: он расслабился. Расслабился настолько, что позволяет подкрадываться всяким там Эдвардам к себе со спины и при этом ещё и пугаться этого. Нужно было с этим что-то делать, иначе Генри точно превратится в обласканную роскошью королевскую особу с намёками на манию величия.       Эдвард усмехнулся и перевёл взгляд на дверь.       — Ты её тоже видишь?.. — улыбка исчезла с его лица, когда Генри кивнул.       — А не должен? Что там, за ней?       Брат ответил не сразу. Он пару мгновений стоял, задумавшись, а потом опустился рядом с дверью и хитроумно повернул ручку. Дверь открылась.       — Сейчас узнаешь, — сказал он и ловко нырнул внутрь. Генри был готов увидеть, что угодно: жуткий подвал, лабиринты секретных коридоров, горы золота и богатства, но только не… ещё одну библиотеку. Это было небольшое помещение с очень высоким потолком, так что прежде чем оказаться внизу, Генри пришлось спуститься по лесенке. Здесь располагалось всего лишь три ряда одинаковых ничем непримечательных металлических стеллажей, два дивана и один массивный письменный стол. В комнате было прохладно, пахло пылью и одиночеством. Её давно никто не посещал.       — Это наше главное хранилище, — Эдвард прошёл вперёд и остановился возле одного из стеллажей:       — Здесь хранятся самые ценные книги, свитки и дневники. Они не предназначены для чужих глаз, и дверь в эту комнату видят лишь члены правящей семьи. Ты, наверняка, уже узнал о том, что примерно четыреста лет назад во дворце случился страшный пожар. Им было уничтожено множество книг из библиотеки, но ни один экземпляр из хранилища не пострадал.       Генри даже присвистнул: кажется, он до конца своей жизни будет открывать в этом дворце все новые и новые двери.       — И да, — продолжил Эдвард, заметив явный интерес Генри к содержимому стеллажей. — Книги из хранилища выносить нельзя. В противном случае нарушителя ждет скорая смерть без разбирательств. Я не запугиваю, а просто предупреждаю — это правило было заведено ещё задолго до нас, и его до сих пор все придерживаются.       — Я понял, — кивнул Генри и пошёл вдоль первого ряда. Все книги и тетрадки как одна имели чёрный корешок и свой номер, аккуратно выведенный белой краской на боковине. Ни названий, ни авторов Генри не смог прочесть — большинство экземпляров просто их не содержали, а подписанные он не смог разобрать. Почти каждая книга была рукописная, и парень подозревал, что здесь собраны лишь оригиналы, не имевшие в природе ни одной копии.       Неожиданно его привлекла одна большая, но тонкая тетрадь. Она была единственной из всех, чей номер был написан красным цветом. Её номер — 71.       Генри вдруг почувствовал непреодолимое желание прочесть её от корки до корки. Он не знал, и не мог знать, что содержится в этой книге, но какое-то шестое чувство подсказывало ему — он имеет к этому непосредственно прямое отношение. Генри резким движением вытащил тетрадь с полки. Её обложка полностью была черной и не содержала никакого названия. Поддавшись внезапному порыву, Генри поднёс её к носу и вдохнул запах — так пахла бумага, переходившая из рук в руки, прожившая не одно столетие. Удивительно, как она только не рассыпается от старости? Затаив дыхание, Генри открыл первый разворот.       Здесь было изображено два мальчика: старинные рисунки, выполненные углём, и, судя по стилю, одним и тем же человеком, почти размазались, и очертания их лиц можно было восстановить, только приложив максимум усилий. Имя первого — Винни, второго — Кристофер, а в скобках Крис. Холодок прошёлся по спине Генри, когда он посмотрел на даты жизни этих мальчишек — оба не дожили и до восьми лет. Больше никаких пояснений на развороте не было, но Генри не стал листать дальше. Странное чувство вдруг охватило его: он словно был в каком-то предвкушении, но одновременно и опутан цепями страха за то, что эти мальчишки могут оказаться теми самыми. Теми самыми…       — Расскажи мне о них! — выскочив из-за стеллажей, Генри потряс тетрадкой перед озадаченным лицом Эдварда. Брат всё это время сидел на диване и со скучающим видом пялился в стену. Увидев в руках Генри тетрадь с красным номером, его лицо помрачнело.       — И почему я был уверен, что ты возьмёшь в руки именно эту книгу? — пробубнил он себе под нос.       — Кто эти мальчики? Расскажи! — резко потребовал Генри и заметил, что его пальцы дрожат. Брат взял у него чёрную тетрадь, быстро пролистал — Генри толком не смог разобрать остального её содержимого — и захлопнул.       — Эти все люди рождались с даром огня, — бесстрастным голосом сообщил брат и неожиданно хлопнул по дивану рядом с собой:       — Ну, садись. Расскажу обо всех твоих предшественниках.       Генри обессиленно рухнул на диван, словно был мешком, набитый соломой; мысли спутались, а сердце бешено отбивало ритм в грудной клетке. Эдвард открыл первый разворот и вручил тетрадь Генри — тот снова уставился на угольные рисунки мальчиков.       — О первых двух разрушителях почти ничего не известно, — тихо начал рассказывать брат. — Кроме того, что первый, Винни, был бастардом и правнуком Матеуша. Отец этого мальчика подумал, что за внебрачный союз его наказал Барс, и самолично расправился с сыном. Судя по этим летописям, такие перчатки, которые сейчас носишь ты, были изобретены только во времена третьего разрушителя, и можно предположить, что эти двое сильно мучились, пугали не только друзей, окружающих, свою семью, но и сами себя боялись. Прожили они недолго — около восьми лет. Думаю, несложно догадаться, почему.       Генри представил, как жили, что чувствовали в те времена придворные, узнав, что среди них живёт человек с даром огня. И никто не мог им помочь.       Эдвард перевернул страницу. Следующий разворот был посвящен парню по имени Донован и в скобках подписано Дон. Рисунок его был выполнен в карандаше, но сохранился не намного лучше угольного. У мальчишки было худое острое лицо, под глазами пролегли большие тени, а взгляд был злым и безумным.       Эдвард нахмурился, но все же стал рассказывать:       — У третьего разрушителя одна из самых трагических историй: он, будучи четырнадцатилетним подростком, холериком от рождения, однажды поссорился с братом и… убил его с помощью своего дара. Но он не остановится только на одно человеке. Если бы его не посадили на цепи, он бы перебил весь дворец и пошёл дальше. На следующий день не стало и его самого: его отец, весьма жестокий и бедный на сочувствие король, приказал расправиться с мальчишкой как можно скорее. Его утопили в Мёртвом озере.       Генри заметил, как похолодело и напряглось лицо брата. Неужели Эдвард боится, что Генри способен убить его в порыве ярости? Что за вздор! Но от этой мысли парню всё же стало не по себе, и он постарался выбросить её из головы.       — Король был человеком немолодым, и детей у него больше не было, поэтому спустя почти пятнадцать лет престол перешёл его племяннику, сыну его брата, — быстро закончил Эдвард и резко перелистнул страницу. И тут брови Генри подскочили на середину лба: он был готов увидеть здесь кого угодно, но только не…       — Девчонка?! — воскликнул он. И правда, с фотографии на братьев смотрела довольно красивая девушка: мягкие черты её лица обрамляли светлые блестящие волосы, уложенные в аккуратную причёску. Белое платье на пуговицах и сложенные на столе руки, обтянутые длинными белыми перчатками до локтей с воздушным кружевом по краю. Казалось, эта девушка просто собралась на собственную свадьбу. Звали её Изабелла.       — Красивая, — протянул Генри, улыбаясь, и Эдвард усмехнулся.       — Красивая, — согласился он. — Она прожила дольше всех разрушителей, которые только существовали до неё и после, и даже смогла выносить и родить ребёнка. Правда, — Эдвард сделал недлинную паузу. — Ребёнок всё равно не выжил — он родился мёртвым. Все летописцы её времени отмечали, как один, что она обладала невероятной выдержкой, стойкостью и была весьма сдержанна в своих «порывах». Многие объясняли это тем, что она — женщина. А ещё она являлась хранительницей казны и в целом любила старинные вещи: могла часами копаться в них, приводить в порядок, восстанавливать повреждённые и сломанные вещи. Она занималась мозаикой, вышивкой, плела из бисера великолепные поделки. И в целом её хобби были зациклены на работе с мелкими предметами. Сама она писала, что такого рода занятия способствуют развитию внимания, сосредоточения, очищают разум от ненужных мыслей и разгружают голову. Скорее всего, так она и смогла максимально продлить себе жизнь и успешно противостоять природе своего дара.       Генри и подумать не мог, что кто-то, кроме него самого тоже находил утешение в своем хобби, и это тоже спасало его!       А ещё Генри обратил внимание, что разница в годах жизни Донована и Изабеллы была невероятно большой — почти пятьсот лет. Пять веков в Королевстве не появлялось ни одного разрушителя, хотя обычно разница между всеми предыдущими была не больше трехсот пятидесяти лет. Все это навевало мысли о каком-то замкнутом, цикличном круговороте, который однажды удалось если и прервать, то замедлить. И закончилось это… не сказать, что хорошо, но гораздо лучше, чем у всех прежних.       Генри быстро посчитал — на момент смерти Изабелле было сорок восемь.       — От чего она умерла? — спросил он.       — От чумы, — ответил брат. — Началась сильнейшая лихорадка, она буквально за несколько часов сгорела изнутри. Ей просто не повезло, — Эдвард покачал головой. — Родись она, скажем, лет на тридцать раньше, то дожила бы до старости… Листай дальше.       Со следующих страниц на Генри взирал самый настоящий король: серьёзное аристократичное лицо, прямая осанка, твёрдый суровый взгляд. Звали пятого разрушителя Ричардом.       — В общем-то, это единственный человек с даром огня, который правил, — сказал Эдвард. — Правда, его вынудили взойти на престол неприятные обстоятельства. Его старший брат и сам рано стал королём: ему едва ли исполнилось восемнадцать. Он правил в течении пяти лет, пока однажды не согласился помочь одному преданному крестьянину излечиться от болезни. Как оказалось, тот человек страдал о шизофрении. Молодой король, исцелив больного, сам оказался во власти психического заболевания. С каждым месяцем безумие всё больше и больше одолевало его разум, он слышал в голове голоса и думал, что то говорят с ним предки. Он долго лечился и почти не появлялся на людях. В конце концов Королевство замерло в каком-то тупом, напряжённом ожидании. Он не дожил до своего тридцатого дня рождения ровно день. Но у него осталась жена и ребёнок. Королева понимала, что её на тот момент семилетний сын должен был наследовать престол, но она не смогла смириться с потерей мужа. Она отказалась от права править и передала его Ричарду вместе со своим сыном. А сама вскоре ушла из дворца и больше никогда не возвращалась. Ричард вырастил племянника как родного сына, хотя своих детей у него никогда не было. Собственно, правление его не окончилось сладко. В Королевстве никто не знал о его даре, и король продолжал это скрывать, чтобы о нём не пошли слухи или, чего хуже, люди не подняли восстание. Но однажды на королевской охоте он был уличён в использовании своего дара. Дело в том, что Ричард не гнушался пользоваться своим даром, потому как считал это совершенно нормальным, но продолжал скрывать его от всего народа. И тогда, когда его уличили в этом местные жители, слухи стали расползаться быстрее сорняков на огороде. В то время люди были остро негативно настроены против людей с даром огня и, узнав правду о своем короле, несмотря на то, что Ричард и был человеком прагматичным (во многом, кстати, получше своего брата), вёл хорошую политику, выиграл войну, подняли восстание. Короля убили прямо в своих покоях, и он даже не стал пользоваться даром, чтобы спастись: он считал, это низко и, раз подданные почитали его неугодным, значит, это его судьба.       Генри даже немного возмутился — он считал, что Ричард незаслуженно был убит. Надо же, как под влиянием слухов и историй меняется общественное мнение. Он был уверен, Ричард правил бы ещё очень-очень долго, не предай его собственный народ.       Шестого разрушителя звали Леонардом, но родные любили называть его просто Лео. Он был настолько же красив, как и была красива Изабелла, и Эдвард сообщил, что биография Леонарда не пестрит громкими событиями.       — О своём даре он узнал достаточно поздно — около десяти лет, — сообщил Эдвард. — Он был необычайно умен, хорошо знал математику, умел говорить на нескольких языках и побывал в других странах — за морем. Он прекрасно фехтовал и в целом был одарен во многих областях знания, и у него могла бы сложиться прекрасная жизнь. У него, конечно, был старший брат, и между ними были просто прекрасные отношения. Своего дара Леонард не боялся. Наоборот, его философская душа жаждала узнать Огонь поближе. Он сам рассказывал, что мог часами общаться с Огнём, выпытывая у него всё, что угодно, лишь бы приблизиться к желанной цели. Ещё он сообщал, что Огню это совершенно не нравилось, и он то и дело пытался взять контроль над парнем. Но Леонард был достаточно умён и силён, чтобы уметь ему противостоять.       И всё же в одно прекрасное утро произошло значимое событие. Младший принц пришёл на завтрак к своей семье, встал перед ними и заявил: «Уважаемые мои родители, брат, вы мне все невероятно дороги, но вынужден сообщить вам о своем непростом решении. Я долго думал над этим и пришёл к выводу, что это просто необходимо. Сегодня же я соберу свои вещи и немедленно покину дворец. Я не хочу, чтобы вы думали, что я был чем-то обижен и в этом вашей вины абсолютно нет. Я принял это решение, будучи в абсолютном здравии, и ничто не способно изменить его. Прошу принять мой выбор и простить меня, если это возможно».       После этого он раскланялся и вышел из обеденного зала. Конечно, его просили не уходить и много раз спрашивали, не связано ли это с волей Огня в его голове. Но принц упорно отрицал причастность своего говорящего дара к принятию этого решения. Наконец, он покинул дворец и следующие семь лет из его жизни выпали из королевской летописи. Никто не знал, куда он уехал, но все же несколько фактов сохранилось. Говорят, иногда его видели горожане. Он проезжал мимо, останавливался в постоялых дворах и гостиницах, подолгу мог сидеть на веранде, пить много вина и просто молчать. Вот здесь, — Эдвард указал на корявую строчку. — Говорится о том, что последние полтора года своей жизни принц провел в Самайе, гуляя по её площадям. А чуть позже, пасмурным осенним днём, группа охотников нашла в лесу его тело. Конечно, они доложили об этом во дворец, и тело незамедлительно было доставлено туда. Выяснилось, что принц покончил жизнь самоубийством, а о причинах этого, увы, неизвестно до сих пор.       В Самайе удалось найти одну девушку. Она утверждала, что являлась возлюбленной Леонарда и прожила вместе с ним около года. Она сообщала, что «Леонард очень часто был словно бы в прострации, шептал что-то себе под нос и слонялся по дому и улицам без дела. Взгляд у него был каким-то отсутствующим, он редко вступал в разговор и был безучастным к жизни. А однажды он взбесился и едва не убил меня. После этого он просто ушёл из дома, и больше я его никогда не видела». На момент смерти ему было не больше 25 лет.       Генри слушал, не перебивая: брат умел рассказывать так хорошо, что его хотелось слушать и слушать. Почему книжки про этикет не могут так же?!       Перелистнув страницу, сердце Генри вдруг болезненно сжалось. Фотография была посеревшей от времени, но чёткой. Крупным планом запечатлено совсем молодое лицо юноши: тонко очерчённые скулы, правильной формы нос, густые брови и очень внимательные глаза. Немного выбивались из этого строгого стиля лишь веселые кудряшки и россыпь веснушек на щеках. Генри словил себя на мысли, что седьмой разрушитель был невероятно красив даже здесь, на фотографии трехсотлетней давности, и ему хотелось ещё долго смотреть на этот снимок. Генри сразу узнал этого юношу.       Сивард.       Его имя, даты жизни и главные вехи жизни были выведены аккуратным ровным почерком, который Генри тоже узнал. Ему вдруг стало нехорошо, когда он понял, что король Освальд писал эти строки уже после смерти Сиварда.       — Думаю, его историю ты и получше меня знаешь, — горько усмехнулся брат, но Генри не услышал его. Он, кажется, понял нечто важное, но это нечто вертелось в его сознании и не могло найти выхода наружу. Он услышал истории семи людей с одним и тем же даром — казалось бы, одна и та же судьба — бесконечное колесо, — но нет. Их жизни — такие разные, непохожие друг на друга, потрясающие примеры того, что дар огня — это не порок, не крест на жизни, не проклятие, а действительно дар, — посеяли в душе Генри зерно надежды. Нет, он не отказывался от своего дара (да и не мог), но он мечтал, чтобы огонь внутри него не мешал обычной жизни. И тогда он, наконец, смог бы без опаски снять перчатки. Но для этого, думал Генри, нужно иметь невероятную силу воли, чтобы сдерживать огонь в самом сердце, не давая ему разливаться по венам и обращать в прах всё, к чему он прикасается и много, очень много тренироваться. И, подобно Изабелле отыскавшей свой покой в занятиях бисероплетением, он наконец обретёт себя здесь — в красоте искусства.       — Генри? — услышал он голос брата. — Ты чего?       Генри мотнул головой.       — Ничего. Все нормально. Только… я бы хотел посидеть здесь. Подумать.       Эдвард смерил его подозрительным взглядом, но говорить ничего не стал — просто встал и поднялся в библиотеку. Только за ним закрылась дверь, Генри медленно перевернул страницу. Пустой, чистый разворот. И последний. В тонкой тетради оставалась одна лишь страница на тоненьких ниточках — остальные, видимо, выпали.       «Я — последний разрушитель», — неожиданно смелая мысль промелькнула в голове у Генри, и нервный смешок сорвался с его губ.       Он пересел за письменный стол и, положив перед собой тетрадь, обмакнул перо в чернила и поставил немного корявую цифру восемь в самом начале страницы. Генри уже научился писать пером так, чтобы не рвать им бумагу, и во многом это была заслуга брата.       Покопавшись в ящиках стола, он выудил оттуда кисть и клей, а из нагрудного кармана куртки достал сложенный пополам плотный листок и развернул его.       Его фотография. Лисья улыбка. Она сюда подойдёт. Он даже не задумывался, правильно ли делает, пока приклеивал свою фотографию. Ему казалось, что правильно. Фотография оказалась довольной большой, так что внизу страницы осталась место разве что только для имени.       Он снова взял перо и, не донеся его до бумаги, задумался. Чёрная клякса украсила разворот, и Генри, тихо выругавшись (спасибо Эдварду за словарный запас), быстро написал внизу: «Роберт Олден».       Выпрямился, пригляделся, как художник смотрит на свою картину. И дописал в скобках: «Генри». Теперь что надо.       А что же можно рассказать о нём? «Отыскал и вернул в Королевство Сердце волшебства, нашёл великую корону, победил Лютую тварь, спас Королевство от разбушевавшейся волшебной силы…» Генри от души посмеялся. Слишком много подвигов на одного разрушителя. Стоит ли тогда хвалиться?       Генри резко захлопнул книгу. Нет уж. Пусть историю жизни восьмого напишут не раньше, чем после его смерти. Ведь она ещё не окончена. Но, очевидно, неизбежна.