О серых ветках и чёрных глазах

      Это происходит двадцатого января две тысячи девятнадцатого года, когда снег на улице выпадает с новыми силами, укутывая брусчатку, асфальт и клумбы белым пуховым одеялом. Когда температура на улице вновь падает, а градусы за окном показывают неутешительный минус, заставляя достать пуховик, тёплые кожаные ботинки на грубой подошве и толстой шнуровке, укутаться в связанный крёстной шарф, едко пахнущий одеколоном и табаком, засунуть замёрзшие ладони с окоченевшими пальцами в карманы с кучей мусора в них, покупать судорожно билет до центральной площади и ехать в холодном, едва ли льдом не покрывшемся поезде метро, вмерзая задницей в стёршиеся сидения, слушая долбящую по ушам музыку из наушников и лениво опускаться головой на выставленные кулаки ладоней, стоящие на острых собственных коленях, образовывая жёсткую, но весьма действенную подушку.       Это происходит двадцатого января две тысячи девятнадцатого года, когда цифры на экране восьмого айфона с трещинами на защитном стекле показывают половину восьмого, а Чонгук, вдыхая ртом холодный морозный воздух, обжигает дыханием горло и нос, прячась под колючей тканью шарфа, натягивая его почти до устало прикрытых чёрных глаз. Он вбегает в последние секунды в закрывающиеся двери поезда, шальным и мутным взглядом окидывает пустой вагон и падает на ближайшее сидение, выдыхая себе в шарф горячим воздухом и прикрывая глаза, пытаясь отдышаться. Поезд гудит, рычит что-то там себе рельсами и начинает свой путь, вытягивая из Чона расслабленный вздох, наконец отпуская недавнюю судорожную пробежку и принимая факт удачного прибытия на учёбу.       Это происходит двадцатого января две тысячи девятнадцатого года, когда Чонгук, спустя некоторое время, поднимает глаза, отрываясь взглядом от пола с блёстками, проводит скучающе ими по сидениям и заинтересованно смаргивает дрёму, ресницами прогоняя сонную пелену и сменяя её на удивлённое, с восхищением перемешанное неведомое ранее парню чувство.       Заинтересованность — восемнадцать букв.       Чонгуку восемнадцать лет, когда двадцатого января две тысячи девятнадцатого года он встречает в метро незнакомца, который крадёт его взгляд, а чуть позже и сердце.       Красота — первое, с чем ассоциирует восемнадцатилетний Чон Чонгук незнакомца напротив, который мирно едет куда-то вместе с ним, держа в руках книжку в серой обложке с мягким переплётом, укладывая длинные пальцы меж бежевых страниц, приковывая всё внимание Чонгука к себе, пока внимание таинственного незнакомца приковано к чернильным буквам на бумаге.       Это происходит двадцатого января две тысячи девятнадцатого года, когда Чонгук ловит себя на мысли, что сердце бьётся болезненно громко, когда они с этим парнем оказываются в одном вагоне, а пальцы необъяснимо дрожат и потеют, стоит чонову взгляду задержаться на лишнюю секунду, очерчивая глазами плавные черты чужого лица.       Это происходит двадцатого января две тысячи девятнадцатого года, когда Чонгук понимает, что влюбился.

***

      Чонгук был влюблён однажды.       Ему даже казалось, что эта влюблённость могла привести к чему-то большему, чем получилось в итоге, но эти мысли быстро канули в лету, оставляя после себя иллюзорный шлейф позорного разочарования в своих первых серьёзных отношениях. Пак Соён была действительно хорошей девушкой, и отношения с ней были тоже хорошими, однако этого было определённо недостаточно, чтобы эта шекспировская трагедия закончилась чем-то романтично-восхитительным, как казалось им двоим в самом начале. Чонгук ставил отношения превыше всего, а Соён любила свободу и тишину, которую парень не был способен ей дать — Чон грезил мечтами о собственной группе, играл на гитаре и вечера проводил в компании барабанной установки и их большого папочки Намджуна, солиста псевдо-группы Чимина — старшего брата Соён, электрогитариста Хосока и пары-тройки пауков, что занимали вип-места на их концертах в гараже Чимина. Соён же, как добропорядочная девушка, бегала на каждую репетицию, а после них и на концерты соответственно, всеми силами скрывая напряжение и выражая его лишь печально опущенными уголками карих глаз.       Они с Соён стали друг для друга первыми во всех смыслах, попробовали множество разного и выявили то, что им обоим нравилось больше всего. Но даже это не поддержало страсть и спустя полтора года пара разошлась, виновато обнявшись и перекинувшись парой фраз. Прощального секса не было, как и всех последующих, потому что Чонгуку не нравился буквально никто.       До двадцатого января две тысячи девятнадцатого года.       Парень, которого он встретил, за секунды уничтожил всё мнимое самообладание, которым кичился Чонгук перед друзьями, которые то и дело вступали в отношения, напарывались на иголки и грустно писали песни о разбитом сердце, плохих девушках и собственных жизненных неудачах, выгружая всю тонну боли в лирику и передавая её слушателям — сами разберутся куда её девать. Чонгук же другой: он не может влюбиться в какого-то парня, выжидая встречи с ним сильнее, чем излюбленных музыкальных репетиций, ради которых он перемешивал, выкидывал и путал все свои планы. Чонгук вообще не может влюбиться в парня. Он же, вроде, девушек любит? Да? Нет. Девушек он любит. Но незнакомец из метро совсем никакая не девушка. Чонгук разучился считать и начал считать на пальцах. Чонгуку нравятся девушки и незнакомец из метро. Нет, неправильно. Чонгуку никто не нравится. Чонгуку нравятся парни? Чонгуку нравятся девушки и парень. Чонгуку нравится только незнакомец из метро. Вот, вроде правильная формула.       А незнакомец, который нравится восемнадцатилетнему Чон Чонгуку, красивый до ужаса и дрожащих чоновых острых коленей. У него кожа темноватая, чуть темнее, чем у Чонгука, волосы темно-каштановые, с блестящими бликами, что светятся под лампами жёлтыми и спадают на полуприкрытые, опущенные глаза, обрисованные пышным и чёрным рядом длинных ресниц. Губы сжаты, часто спрятаны за воротником дутого кофейного пуховика или складками клетчатого палантина бежевых оттенков, который струится по плечам плавными волнами, красиво обрамляя хрупкое тело парня. Да и сам он кажется хрупким, ранимым и до пьяного, хмельного одурения невозможно драгоценным и беззащитным, из-за чего у Чонгука появляется неотступающее желание защитить, уберечь от всего мира и спрятать в своих объятиях, словно незнакомец в этом нуждался. У этого парня красивые худые руки, с едва заметным переплетением вен, выступающих на обратной стороне ладоней. Они всегда держат книги в мягком переплёте, невольно завораживая Чонгука и превращая его в застывшую статую, которая лишь безжизненно смотрит широко раскрытыми, пустыми глазами на того, кто так близок и так далёк одновременно. Кто так недоступен и недостижим, потому что судьбой изначально не предназначен, никем свыше не предначертан, как могло бы быть в романах, которые читает незнакомец. Они ездят вместе четыре дня в неделю: понедельник, вторник, четверг и пятницу, когда Чонгуку к первой паре. Когда спать хочется безумно сильно, но встреча с парнем в метро манит настолько, что даже сон отступает куда-то далеко, уступая место кудрявому, вероятно (скорее всего), даже никогда не существующему незнакомцу, потому что не бывает таких людей — идеальных, прекрасных и восхитительных настолько, что всё уходит на второй, третий, восьмой и самый-самый дальний ряд, освобождая место ванильно-шоколадному дурману, которым пахнет этот таинственный человек.

***

      Чонгук заскакивает в вагон пятнадцатого марта две тысячи девятнадцатого года, когда у незнакомца глаза опущены всё так же вниз, но нет книги в руках — зато в ушах наушники. Чон все двадцать минут до колледжа думает о том, что слушает парень: классику? Или, быть может это известный исполнитель, вроде the neighbourhood, Троя Сивана? Хотя он выглядит, как живое воплощение Ланы Дель Рей, Холзи и Гарри Стайлса в одном флаконе цветного аромата Гуччи с ярким, красивым бантиком, который стоит, как три хороших гитары Чонгука.       Чонгуку, вероятно, стоит стыдиться того, что в его наушниках долбит yungblud, а дома на всю громкость играет chase atlantiс.       Чонгуку, вообще-то, вообще хочется стыдиться всего, что делает он, потому что на контрасте с прекрасным незнакомцем он смахивает на неотёсанного панка-рокера, который нюхает кокс за гаражами, открывает бутылки пива дверьми и громко матерится под чужими окнами. Парень из метро никогда бы на него не посмотрел.       И не смотрит.       Ни разу не посмотрел за эти месяцы.       Чонгуку хочется напиться до беспамятного состояния, чтобы безвольно слоняться где-нибудь, шлёпнуться в ближайшую клумбу и всё следующее утро думать о своём дерьмовом состоянии, а не о том, из-за кого его так размазывает.       Незнакомец напротив выглядит так, словно сошёл со страниц романа, написанного прекраснейшей женщиной, которая вложила в него всю душу, расписывая любовью каждый завиток шоколадных прядей, заботой подкрашивая густые прямые ресницы и запахом обволакивая сладким, терпким, таким домашним и уютным, которым хочется дышать, в котором хочется жить. Всего парня хочется прижать к груди, одарить такой бесконечной нежностью, чтобы ни на секунду в его голове не появлялись гнусные мысли, а лишь любовь в ней поселилась, забрала на себя всё внимание и навсегда там бы осталась, позволяя и без того солнечному мальчику сиять сильнее, чем всем космическим телам вместе взятым, ослепляя своим блеском всех людей, так или иначе его окружающих. Его хочется ласкать, любитьлюбитьлюбить, чтобы в глазах бесконечно блестела радость, которая топила бы Чонгука с каждой мимолётной секундой, проведённой за внимательным взглядом в этот безграничный карамельно-шоколадный океан, с коричными отблесками и бликами сахарной крошки, которая выражается ярко светящимися лампами в вагонах, на которые изредка незнакомец смотрит, отрываясь от книг и промаргивая непонятную для Чона эмоцию.       Чонгук уже изучил этого парня настолько, насколько позволяли условия: незнакомец ездил на учёбу, ровно как и сам Чонгук, однако был явно его старше; он редко обращался к телефону, лишь когда приходили уведомления от определённых людей.       Это происходило весьма занимательно: брюнет со вздохом отрывался от книги, жевал пухлые губы, скрытые шарфом или воротником пуховика, долго смотрел на экран мобильного и отвечал, быстро печатая что-то незамысловатое. Либо же не отвечал вообще, выключая экран и откидывая телефон в шоппер с забавно нарисованной на нём рожицей. Чонгук даже неоднократно задумывался о том, что наверняка нужно быть действительно особенным человеком, чтобы такой, как он, ответил. Чонгука даже мучали мысли о том, что нужно сделать такого, чтобы такой замечательный парень с ним общался, дружил…       Хотелось элементарной дружбы, о большем и речи не было. Чон даже не имел надежды на что-то большее, сразу откидывая подобное в далёкое мусорное ведро.       Для такого прекрасного, он — весь избитый и покорёженный — будет лишь пыльным и ненужным сгустком, который проще выкинуть и не думать о подобном более, чем теплить в душе какой-то фантомный шанс на исправление.       Чонгук влюблён в человека, совершенно для него недоступного. Влюблённость — двенадцать букв.       Двенадцать месяцев проходит прежде, чем Чонгук решает предпринять какие-то попытки познакомиться с парнем на противоположном сидении в метро.

***

      Чонгук чувствует себя бесконечно паршиво пятого февраля две тысячи двадцатого года, когда вскакивает в переполненный вагон метро вечером, уезжая из колледжа, подтягивает тяжёлый рюкзак на уставших плечах, тяжело выдыхает и прикрывает глаза, вслушиваясь в стук колёс, шёпот воздуха за окнами поезда и нескончаемые голоса людей, что едут вместе с ним.       Голова болит и трещит, словно вот-вот отвалится и покатится по вагону, кровью всё кругом заливая, пальцы дрожат, а губы кусаются до крови в неутолимом желании покурить, в идеальности что-то покрепче, посильнее и похуже, лишь бы рокот в мозгах успокоить. У него на обратной стороне ладоней сбитые костяшки, на щеке алеющая ссадина, появившаяся в недавней драке с каким-то отморозком, а в голове маячит незачёт по истории, экзамен по которой он так невозможно глупо завалил. Всё кругом летает и плавится, ноги не держат и норовят уронить его слабое тело на пол, чтобы затоптали эти люди кругом, не обращая на него никакого внимания. Чонгука трясёт, внутренности скручивает, опасно желая вырваться наружу. Мерзко, Чонгуку мерзко от себя, от всех в округе.       Чонгуку не мерзко от шоколадного мальчика, которого он находит в предпоследнем вагоне поезда.       Дыхание сбивается, пальцы разжимаются и Чон глядит завороженно на своего незнакомца, который сидит вплотную к какому-то парню, мило с ним переговаривается и смущённо хихикает в чужую куртку, длинные пальцы укладывая на чужую руку и в ней находя своё мимолётное успокоение. У его мальчика волосы в привычном беспорядке, шоколадные глаза глядят с невозможной нежностью на второго парня, что подобно чонову идеалу сидит весь такой напыщенный и важный, в чёрном пальто, таком же чёрном берете, который скрывает светлые волосы, и черных узких брюках, в которые продет дорогущий ремень с дорогущей блестящей бляшкой, от которой Чонгуку тошно становится. Они делят одну пару аирподсов на двоих, слушая какую-то песню, тихо шепчутся о чём-то и изредка смеются. Незнакомец падает головой на плечо соседа, прикрывает глаза и тихо посмеивается в чужую шею, скрытую тёмно-изумрудной водолазкой, рождая внутри Чонгука миллионы импульсов разнообразных эмоций, заметно бурлящих внутри и вот-вот готовых вытечь через уши безграничным подростковым негодованием и какой-то страстной злостью, вызванной несправедливостью всего этого чёртового дня. Ему противно, тошно, мерзко, до ужаса отвратительно.       От всего, что его окружает.       Разочарование — тринадцать букв, которые сейчас выражаются той острой болью, пронзающей сердце Чонгука насквозь.       Влюблённое сердце Чонгука разлетается на куски, когда руки чужого незнакомца касаются его мальчика, придвигают его к себе и крепко сжимают, чтобы тому было комфортно. Когда бледные пальцы второго парня гладят шелковистые шоколадные волосы, играясь с кудряшками, шутливо стучат по кончику идеального носа и, кажется, проникают Чонгуку под рёбра, вырывают с особой жестокостью все органы и выкидывают их под колёса поезда, чтобы тот со всей силой по ним проехался, превращая в обезображенные ненужные ошмётки.       Чонгука сейчас стошнит. Он одной рукой держится за поручни, дрожащими пальцами сжимая их до побелевших, сбитых в кровь костяшек, дышит судорожно и сбито ртом, выходя из вагона, в котором дышать нечем абсолютно. Лёгкие сжимают невидимые тиски, сердце вот-вот выбьет рёбра, а самому Чонгуку хочется удавиться, либо броситься на рельсы под поезд, чтобы быстро и больно. Чтобы не чувствовать этого отвратительного скоблящего ощущения под кожей, которое иглами впивается изнутри и боль причиняет неимоверную. Ему уже наплевать даже на незачёт, на прочую ерунду, волновавшую его до этой самой секунды — у него мир остановился, с ног на голову перевернулся и разорвался, выбрасывая парня за пределы галактики куда-то меж миров, оставляя в холоде бесконечном на съедение галактическим кровожадным гадам, которые только этого и ждали, клыки оголяя с кровью на кончиках.

***

      Чонгука ведёт. Горло неимоверно жжёт, просит пощады, остановить пытается, лишь бы не вливали огненное пойло, не обжигали безжалостно, а Чонгуку всё равно.       У Чонгука новый этап помешательства — безразличие. Безразличие — одиннадцать букв.       Одиннадцать портретов было выкинуто в мусорное ведро, вместе с чоновым сердцем.       Одиннадцать пар одних и тех же глаз было направленно не в его сторону.       У Чонгука вообще вся жизнь проходит не в его сторону.       Он смеётся истерично, прокручивая в пальцах тумблер с янтарным виски и думая о том, что на свету тёмные глаза шоколадного мальчика из метро были бы такого же насыщенного и чистого янтарного цвета. Напитком пачкает стенки стакана, отставляет его на барную стойку и оборачивается, окидывая туманным взглядом танцпол клуба и вновь отвлекаясь на мысли о том, кому о нём и не известно вовсе.       Он бы не оценил. Он, наверное, вообще не любит такие заведения, таких людей: выбирает книги, спокойную музыку и бокал красного вина на свидании, обхватывая ножку бокала своими длинными пальцами и игриво сверкая глазами с пышными ресницами, лишая собеседника дара речи.       Он и Чонгука никогда бы не полюбил — куда второму до снисхождения.       Чонгук же любит оверсайз куртки и толстовки, массивные ботинки на грубой подошве, рюкзаки, в которых можно спрятать пару-тройку доберманов, кепки, закрывающие вечно сонные глаза и грубые фразы. Он курит вонючие сигареты, когда настроение паршивое, пьёт отвратительно много, ругается громко и с матами, рад влезть в кулачную перепалку и никогда не извиняется, не видя своей вины. У Чонгука рукав забит символами незамысловатыми и дурацкими, уши исколоты, а вместе с ними еще и бровь с губой сверкают колечками из хирургической стали, потому что ему так нравится. Чонгук выглядит как чёртов Хардин Скотт из глупого подросткового фанфика, в то время как незнакомец из метро напоминает ему юного Дориана из начала романа, когда его душа была непорочна и безгрешна.       Виски оказывается выпит за один глоток, глаза с трудом держатся открытыми, а Чон выходит на танцпол, ласково обхватывая руками чьё-то хрупкое тело, в желании забрать его с собой и снять накопившуюся злость, втрахивая чужого незнакомца в кровать.       Его незнакомец заслуживает любви, которую Чонгук, увы, не в силах ему дать.       Парня из клуба зовут Ёнсу и ему двадцать — он на год старше Чонгука, но это неважно. У Ёнсу пухлые губы, которые целовать приятно, глаза смотрят прямо в душу, а руки приятно вокруг чонова тела обвиваются, с ногами на него запрыгивая и в немом полустоне землю из-под ног выбивая. Парень скулит, на кровати ёрзает, ресницами взмахивая невинно и грязно одновременно, отчего его хочется брать и брать, жёстко так, со всей яростью, которая в нём живёт эти дни спонтанные и по-настоящему омерзительные. Ёнсу пахнет пошлой и вульгарной клубникой, у него блядская рубашка с атласными лентами на спине, которые Чонгук разрывает руками со сбитыми костяшками. Тот что-то бурчит в простынь, но Чонгук не слушает, покрывая тело бледное укусами алыми.       У незнакомца из метро кожа смуглая, карамельно-песочная, красивая… У Ёнсу не такая.       Чонгук пальцы в светлых волосах путает, сжимает их и наверх тянет, блондина к своему лицу поднимая и целуя в губы искусанные жадно, сбитым дыханием опыляя. Тот языком сладким по чонову мажет, цитрусовый привкус выпитого апероля передавая со слюной, пальчиками цепляется за чёрную рубашку и пытается её порвать, за что Чонгук рычит куда-то в мокрую от пота и поцелуев шею, отталкивает парня и сам рубашку снимает, открывая доступ к телу нетронутому.       Оно принадлежит лишь одному человеку, и это не Ёнсу.       Чонгук принадлежит прекрасному парню из метро, но тот не принадлежит Чонгуку. Не ему.       Ёнсу царапает, укусить хочет, зализать и так по кругу, по простыням змеёй елозя, мутным взглядом Чонгука заводя в транс.       У незнакомца взгляд другой: Чонгук никогда не имел возможности увидеть его на себе, но он уверен, что его глаза полны тягучей карамели, терпкой корицы и безграничных океанов теплоты и нежности, коей наполнен он с ног до кончиков шелковистых прядей волос.       Волосы Ёнсу жёсткие, убитые и сожжённые из-за многочисленных осветлений. У него рёбра торчат, вот-вот кожу проткнут, пальцы длинные и тощие, как у смерти.       Чонгука смерть за горло держит, вот-вот свои врата для него откроет, потому что сердце готово остановиться прямо сейчас.       Ему не нравится Ёнсу. До отчаяния, до пьяного одурения не нравится Ёнсу, который сейчас джинсы свои стаскивает, его шею раскрашивает алыми розами и мурлычет что-то сладко-сладко, пальчиками ширинку чоновых джинсов расстёгивая и спуская их на пол. Ему не нравится ягодный аромат бледной кожи и горький привкус губ, его тошнит от липкого тела и улыбок пошлых, какими его одаривают. Чонгуку мерзко, Чонгуку больно где-то глубоко внутри, когда Ёнсу стонет и ноги на его бёдрах сжимает, на грубые толчки отвечая криками, руками дрожащими приглушёнными.       Потому что не для него это всё. Не для Ёнсу чонгуково тело, не для Ёнсу забитый рукав и кольцо в губе, которое тот приловчился облизывать и слюной обильно смазывать, потому что ему так больше нравится. Между ними ниточки слюны, пара дюймов меж потных тел, а между душ безгранично большое расстояние, раскинутый в сотни тысяч километров океан, в котором Чонгук с радостью готов утонуть, лишь бы чужих пальцев не ощущать.       Ёнсу с радостью насаживается на член, заглушая стон ладонью, пальцами волосы чужие сжимает и Чонгука узостью с ума сводит. Он следы от пальцев на бёдрах отпечатывает синяками, шею раскрашивает укусами и губы целует, оттягивая и зализывая ранки на них. Они стонами в унисон комнату опошляют, а сами не друг с другом находятся, лишь интимной близостью связываясь, находясь мыслями в местах других, совсем отдалённых.       К разрядке одновременно подходят: блондин прячет лицо в простынях, вздрагивает и в зубах ткань сжимает, а Чонгук после особо сильных толчков последний раз рычит почти животным диким, по упругой ягодице шлёпает и выходит из разгорячённого и обмякшего тела, накрывая его одеялом и исчезая в холодном, хлипком душе.       Чонгук уходит утром, оставляя спящего Ёнсу на кровати, лишь чуть прикрытого одеялом на тощих бёдрах с яркими укусами, на которые младший не скупился ночью.       Чонгук теряется, когда приходит домой, падает на кровать и начинает плакать, глядя на гитары и плакаты исполнителей на стенах, которые смотрят так осуждающе и мерзко, самую душу терроризируя и все соки выпивая. Они всё шепчут что-то своё неживое, а Чонгуку хочется в угол комнаты забиться, лишь бы не слышать их.       Глаз карих перед собой не видеть.

***

      Чонгук в душе себя теряет, под горячими струями кожу прожигая, желая её то ли зажарить, то ли распарить, чтобы сама отошла от скелета. Мочалкой зло трёт по рукам с татуировками, до красноты и ощущений болезненных доводя, по чужим следам прошедшей ночи скоблит, вымыть их пытаясь, оттереть, забыть и не вспоминать никогда более. Не нравится, всё это ему до тошнотворной смехоты не нравится, потому что выглядит это грязно, неправильно.       Потому что сам Чонгук ужасно грязный, чистому мальчику из пыльного метро не подходящий ни на дюйм, ни на крохотный миллиметр.       Чонгук со слезами капли воды смешивает, усмехаясь мысленно плавающим в голове фразам, что его на дно тянут с каждой секундой сильнее и сильнее. Хочется завопить, закричать и разбить душевую кабину к чёртовой матери, а после нашкодившим котёнком прижаться к полу и глаз не поднимать, боясь увидеть в них осуждение.       Незнакомец из метро наверняка был бы разочарован.       У него, наверное, тело чистое, не запятнанное чернилами и чужими засосами, поставленными в результате сумбурного секса в подпольном клубе, куда пускают даже несовершеннолетних, если очень попросить. Волосы пахнут дорогими маслами, кондиционерами и масками, в них наверняка чувствуется миндальный привкус, сладко, но не приторно остающийся на языке лёгким дурманящим послевкусием, какое в памяти задерживается подолгу, не позволяя забыть приятные ощущения недавнего хмельного наслаждения, сравнимого с дорогими сигаретами или хорошо настроенной гитарой, дебютной песней, оценённой слушателем, первым собранным десятком слушателей и прочим… О, незнакомец из метро соткан из всего того, что так мучает и убивает, что так радует и соблазняет влюблённого по самые уши, исколотые колечками пирсинга, Чонгука. Парень становится неким божеством, прекрасным микеланджеловским Давидом, которого хочется рассматривать, беречь, запечатлеть на долгие века и не позволять никому чужому даже взгляд мимолётный бросать.       Чон глядит на свои руки, рисунками чернильными изрисованные, на сбитые костяшки, на бёдра с синяками от ударов и поцелуев жадных, себе присваивающих, и ненавидит себя с каждым мгновением всё сильнее и сильнее, только за то, что его жизнь настолько неправильно отвратительная, грязная и порочная. За то, что недостоин он даже волоска с головы того, кто искрится светом солнечным, у кого в глазах звёзды сияют блеском неугасаемым, а сам он похож на крохотную солнечную искорку добра и надежды, которой так Чонгуку не хватает.       Чонгук скатывается по стене вниз, дыша глубоко через рот и борясь с желанием лезвием вырезать татуировки и засосы.       Хочется просто быть чистым: без всего этого мерзкого, скользкого и липкого ощущения под кожей. Хочется держать человека за руку, пальцы его со своими, татуировками не запачканными, путать, греть в холода и целовать сладко-сладко, чтобы в груди тепло было, пока за окнами снега и минус. Хочется делить одну пару наушников на двоих, слушая в них на половину громкости Perferct от Эда Ширана, а потом сходить на нужной станции метро, не распуская рук, обходить лёд и держаться друг друга, чтобы не упасть на дороге, входить в их квартиру и греться под пледами колючими, чай горячий неторопливо отпивая из своих дурацких кружек, выигранных в универмаге. Пальцами потом тихо бренчать аккорды песен на гитаре, возможно чуть расстроенной, но всё такой же горячо любимой, наблюдать за счастливой улыбкой незнакомца из метро, который к тому моменту стал бы уже далеко не незнакомцем.       Чимин звонил на днях, радовался тому, что нашёл парня. Это хорошо, нужно радоваться за друга.       Чонгук радуется.       Чонгуку хочется умереть, потому что тот, кто нравится ему — недосягаем даже во снах.       Ни разу он не видел улыбки его, ограничиваясь лишь жалкой усмешкой, которая даже не Чонгуку предназначалась.       Чонгуку он вообще не предназначен. Вот она истина, которая должна быть выгравирована на каждой чоновой косточке, вбита в голову навсегда.       Кровь на костяшках выступает вновь, когда Чон мочалкой сдирает обмякшую от горячей воды корочку. По белому полу душевой скользят алые капли, вместе с кусочками сердца скрываясь в канализации.       Шестого февраля две тысячи двадцатого года влюблённый в незнакомца из метро девятнадцатилетний Чон Чонгук начинает ненавидеть себя.

***

      Парня Чимина зовут Мин Юнги и ему двадцать три года. Он учится на какую-то заумную профессию, связанную с экономикой, каждые выходные забирает Чимина из общежития и увозит его к чёрту на кулички, откуда Пак возвращается со взъерошенными волосами, словно у него там гнёзда вили, искусанными докрасна пухлыми губами и нескончаемым потоком историй о том, какой же этот Юнги потрясающий бойфренд и как же Чимину с ним повезло. Чонгук натянуто улыбается, с обратной стороны губы кусая, мычит что-то и соглашается с Чимином.       Кто-то же должен быть счастлив?       Чонгук не ездит в одном вагоне с тем парнем уже три недели, упорно удерживая себя в другом конце поезда, чтобы не сорваться и не побежать к своему драгоценному, такому желанному мальчику, который его даже и не ждёт. Цепями себя скручивает, кости переламывая с хрустом и треском, кровь отхаркивает и лишь глядит потухшими глазами в окошечко вагона, словно через него и несколько других вагонов, десятков людей он разглядит его. Чонгука ломает, крутит, бьёт и режет, он наркоманом себя ощущает, которому дозы не достать. Он по стенам мысленно ногтями скоблит, до крови их стирая, вырваться из клетки пытается, тщетно пробуя и обжигаясь.       Чимин спрашивает, почему у Чонгука забинтованы руки. Чонгук спрашивает, как дела у Мин Юнги.       К рукам они не возвращаются.       А руки тем временем обретают ещё несколько чернильных рисунков: более трагичных, душу навыворот выжимающих и всю кровь высасывающих, в которых вся ненависть клубится огнём кровавым и жестоким, насквозь ядовитыми иглами пронзая, чтобы заклеймить навсегда в Чонгуке этот ужас, в котором его грех и искупление воедино соединены и скрещены, хирургическими швами грубо зашиты, пластырями слепо залеплены и потом ногтями содраны с мясом. Потому что так выглядят грешники, потому что грешники навсегда должны быть видны людскому глазу. Чонгук всегда будет напоминать себе об этом.       Чимин рассказывает другу о том, что старший брат Юнги устраивает вечеринку, уговаривает Чонгука на неё пойти и надевает свою любимую чёрную майку, поверх которой накидывает кожаную куртку Юнги, так уютно сидящую на нём замечательным кожаным мешком. Он чуть подкрашивает глаза, передаёт Чонгуку карандаш и оказывается послан с такими подачками в задницу, на что шутливо закатывает большие глаза и прячет карандаш в кармане джинсов, мысленно надеясь не сломать его.       Чонгук же незаинтересованно застёгивает пёструю рубашку винного цвета, которая всё равно оголяет приличную часть его тела, поправляет чёрные волосы и затягивает потуже ремень на бёдрах, не желая сегодня его расстёгивать.       Парень из метро снова был бы в нём разочарован.       Чонгук сам в себе разочарован до невозможности сильно. У него руки дрожат, словно его за предательством уличили, перед глазами всё кружится, а в уши словно воды налили — все шумит, глухо звенит и плещется. Ничего уже не хочется: ни этой вечеринки, ни чего-то там ещё, кроме уединения, где Чонгук сам себя запереть сможет.       — Я вызываю такси, Чонгук! — кричит из своей комнаты Чимин.       — Нас не заберёт твой парень? — хмуро смеётся Чон, телефон с зарядки снимая. — Разве в твоих идеальных отношениях он не появляется по твоему первому звонку?       — Иди к чёрту, — отмахивается Чимин. — Такси будет через пять минут, и если ты не успеешь, то побежишь следом!

***

      Чонгука тошнит снова.       От всех этих людей, от всех этих запахов, от всего, что его окружает. Он чувствует себя незащищённым, беззащитным, уязвимым ребёнком, которого выкинули на улицу в холода, жмётся к стене, маленькими глотками пьёт какой-то коктейль и ищет кого-то, пытаясь то ли рассмотреть, то ли вынюхать. По ушам долбит музыка, по оголёнными лодыжкам бьёт ветер, который запускают с открытием дверей на улицу, когда кому-то хочется покурить, отовсюду пахнет чем-то кисло-сладким, омерзительно тошнотворным. Он опирается о стену, глаза пальцами безжалостно трёт, пытаясь стереть этот опошлённый образ перед собой, стоящий ярким напоминанием о его слабой грешной сущности, неспособной даже противиться этому желанию. Чонгука по плечу ударяет чья-то маленькая ладонь, а уже в следующую секунду перед ним появляется образ Чимина, искрящегося яркими эмоциями радости. Он что-то говорит-говорит-говорит, парня рядом с собой обнимает, а у Чонгука мир схлопывается на две части, когда он пьяным взглядом скользит по мягким чертам лица человека напротив, которого он навсегда запомнил в своей голове.       У Мин Юнги глаза узкие, маленькие и лисьи, которые в темноте шальным блеском светятся. Он ими внимательно Чонгука осматривает, губы растягивая в дружелюбной улыбке, похлопывает своего нового знакомого по спине и спрашивает о том, нравится ли ему вечеринка. Чонгук лишь кивает невнятно, взгляда не сводя с того, кто сомнения поселил внутри.       Мин Юнги пятого февраля ехал вместе с незнакомцем, смеялся с ним и обнимал его, а сейчас стоит с Чимином, шепчет ему на ухо что-то своё и улыбается нежно, влюблённо так и совершенно не так, как улыбался в метро. Они пальцы с Паком переплетают, болтают и Чонгука в разговор втянуть пытаются, не замечая того потухшего огня, что горел в сердце разбитом минутами ранее.       — Кстати, у Юнги есть друг. Он на втором этаже сейчас, — начинает Чимин, перекрикивая музыку. — Ты можешь с ним познакомиться! Он неплохой, да, Юнн-и?       — Он действительно хороший, — после недолгого молчания дополняет Юнги, скользя носом по чиминовой шее. — Но он немного своеобразный.       — Чонгук-и такой же, — смеётся Пак. — Ну, чего ты тут стоишь? Иди же!       Чимин выталкивает друга из угла, отправляя его к лестнице на второй этаж, а сам уводит Юнги к барной стойке, не выпуская пальцев из его ладони. Чонгуку хочется так же.       На втором этаже тише, а людей тут меньше. Лишь изредка пробегают смеющиеся девушки, выливая лонг дринки на пол и затирая их капроновыми колготками, чтобы не заметили. Музыка тут чуть приглушена, но всё равно по ушам неприятно бьёт, отчего Чонгук не перестаёт жмуриться. Он направляется по прямой к концу коридора, где маленькая комнатка с выходом на балкон, хватает из кармана зажигалку с пачкой сигарет и засовывает одну между губ, осторожно открывая дверь на балкон.       Сигарета падает на пол.       Где-то рядом с ней ложится чонгуково сердце.       Перебитое сотню раз, с миллионом трещин и сколов, заклеенное наспех и наспех разбитое, падает на холодное покрытие пола и укатывается куда-то к чужим конверсам, которые на него безжалостно наступают, окончательно уничтожая в крошку.       Чонгук думал, что его мир остановился, когда он увидел Мин Юнги. Он ошибся.       Вот он, вот тот самый момент. Момент, когда мир взорвался.       Момент, когда спустя тринадцать месяцев он встретился с незнакомцем из метро взглядами.       — О, — раздаётся с противоположной стороны бархатистый голос, от которого у Чонгука коленки трясутся. — Я уже заканчивал, так что…       — Нет! — внезапно громко выкрикивает Чон, сам пугаясь такого порыва. — То есть, тебе не обязательно уходить или что-то вроде того.       Незнакомец опирается на перила, усмехается невесело и глядит на Чонгука, приковывая его к полу одним только взглядом глаз тёмных, глубоких и тяжёлых, совсем не такими, какие Чон себе представлял месяцами. У него в глазах нет океана шоколадного, нет корицы и совсем не тянется горячая карамель: в них отчаяние невозможное, с болью и отчуждённостью смешаны, в них звёзды отражаются лишь на половину, выглядя погасшими огнями в темноте ночного и безжизненного мегаполиса, который клубится, бежит и живёт под ними в эту секунду. На чёрных, почти мёртвых глазах лежат густые пряди, прикрывающие прямой лоб, а губы пухлые обжигает зажжённая сигарета, лежащая меж длинных пальцев парня и являющаяся единственным источником света на балконе. Они молчат, исследую друг друга взглядами. Чонгук смотрит, наглядеться не может, рыщет судорожно в поисках черт, которые к себе манили и притягивали, которые его интерес разожгли тогда… в январе прошлого года. Но всё пустое.       На незнакомце светлый пиджак с блестящей вышивкой, блузка лёгкая и полупрозрачная, сам он похож на ангела в сумраке, вот только Чонгук не ощущает в этом человеке ничего ангельского. Что-то не так, что-то не то. Не его…       Его незнакомец кажется чужим.       В воздухе появляется облачко дыма, выпущенное из чужих губ, а сам Чонгук обретает какую-то силу над собой и подходит ближе, рассматривая неживой, словно фантомный образ вблизи.       У парня из его мыслей прямой нос, а на его кончике родинка. Губы всегда расслаблены, а взгляд направлен куда-то далеко, за пределы реальности. Всё это кажется Чонгуку таким безумно неправильным и сумасшедшим.       — Мы ведь знакомы, — начинает снова парень, выводя Чонгука из мыслей. — Каждый день видимся… Виделись. Тебя давно не видно.       У Чона сердце бьётся оглушительно громко от мысли, что он заметил его отсутствие, а после замирает вовсе, когда в карие глаза устремляются чужие мёртвые.       Чонгук в них не видит ничего, кроме мутности, матовости и широченных, по-настоящему огромный чёрных зрачков, которые в темноте делают глаза настолько неживыми, настолько убитыми, что у него по спине пробегает холодок от ужаса. В чужих глаза виднеется лишь его, Чонгука, отражение, и даже в нём чувств больше, чем в этих бездонных чёрных океанах.       — Мы… — Чонгук теряется. — Да, мы… мы ездили вместе.       Незнакомец кивает, но больше себе, нежели Чонгуку.       — Меня Тэхён зовут, кстати, — продолжает он.       Чонгуку кажется, что Тэхёну абсолютно всё равно на его присутствие.       — И мне двадцать два. И у меня ещё есть собака, кстати. Ты любишь собак? Неважно. Я всегда хотел бы полететь в Германию, потому что там есть город, который создали японцы. Абсурд, да? Немецкие японцы…       — Почему ты рассказываешь мне об этом? — не понимает Чон, хмурясь.       — О…       Тэхён тяжело вздыхает, губы облизывает и пепел стряхивает, глядя на сигарету как-то печально.       — Мне казалось, что я тебе нравлюсь. Ты постоянно на меня пялишься. Постоянно. Чёрт возьми, я был уверен, что ты меня сталкеришь. А потом ты пропал. И я даже не знаю, что раздражало меня сильнее.       — Я раздражаю тебя?       — Ты идиот? — Тэхён тушит сигарету, выкидывая её за пределы балкона. — Мне всё равно на тебя. Ты просто меня бесишь тем, что ведешь себя, как сопливая девчонка. Блять, ладно, забей, хорошо?       Чонгук ничего не понимает.       Образ, создаваемый им на протяжении нескольких месяцев за пару секунд разрушился с неимоверной скоростью, опадая пеплом на мокрую после растаявшего снега траву и невольно потухая. Человек, который возносился с каждым мимолётным взглядом, которого Чонгук желал держать в своих руках, хотел любить, только что разломал, раскрошил и уничтожил все те мысли, все те бесконечные мечты, что теплились в глубине чоновой беззащитной и разломанной донельзя души, единственным светом которой казался этот паренёк с очаровательными кудрями и ванильным запахом.       Сейчас от Тэхёна несло сигаретами, алкоголем и приторной, вонючей до невозможности малиной.       — Ты ничего такой, — заключает Тэхён, ставя ногу на перила и закусывая губу. — И татуировки твои эти тоже прикольные. Ну, то есть, выглядишь ты, конечно, дебильно, но в целом ничего такой.       Чонгуку хочется заткнуть этого незнакомца, чтобы никогда больше не слышать его голоса, не видеть глаз этих огромных и чёрных, безжизненных, не чувствовать малины на языке. Хочется продолжать видеть образ своего мальчика из метро, которого хотелось обнимать, целовать в шоколадную макушку и никогда не отпускать от себя, чтобы от мира злого и колючего защищать.       Тэхёна хочется отпустить, а после отмыться.       Он видел в незнакомце искру, а в итоге искра оказалась потухшим, серым пеплом, который хочется смахнуть.       Звёзды гаснут.       У Тэхёна в глазах стоит немой вопрос, когда он глядит на Чонгука. Он кусает губы, подходит к Чону и кладёт холодные пальцы на его подбородок, поглаживая дрожащими подушечками потрескавшиеся губы, моргает часто своими длинными ресницами и спрашивает тихо:       — Сколько раз за эти поездки ты хотел меня поцеловать, но боялся?       Чонгук не знает.       Чонгук хочет целовать парня из метро.              Не Тэхёна.       Парня из своих мыслей, из своих горячо любимых, судорожно оберегаемых мечт, которые никогда никто бы не прознал. Парня со взглядом ласковым, живым; с касаниями тёплыми и дыханием сладким.       И когда на губы чоновы ложатся чужие, Чонгук не испытывает наслаждения. Не чувствует сладости в табачном послевкусии, не различает сладкого языка, что скользит по деснам и губам, ряд зубов очерчивает, жадно своими кусаясь, желая пометить и сожрать. Тэхён прижимается к Чонгуку так, словно сам чувствует в нём своё успокоение, очиститься пытается этими касаниями интимными, когда руку свою кладёт на чужую шею и обнимает её, всё так же жадно кусая, зализывая ранки кровоточащие, кровью этой подпитываясь, как вампир самый настоящий. Тэхёна ведёт — он уже ничего перед собой не различает. Тянет куда-то Чонгука за собой, волосы его своими пальцами мнёт, тянет, вот-вот и вырвет с корнями, так и не заметив ничего странного, зато свой голод дьявольский утолив.       — Как тебя зовут, незнакомец из метро?       — Чонгук, — меж поцелуев шепчет он, теряясь.       Губы у Тэхёна всё же приятные: бархатные, сладкие, пускай и с привкусом горьким немного. Он этими губами по чоновой шее скользит, улыбаться пьяно успевает в перерывах, снова целует, снова лижет, снова кусает, сновасноваснова…       Падая на холодную кровать Чонгук думает о том, какими бы были поцелуи с парнем из метро.       Чонгук представлял их мягкими, плавными и тягучими, как карамель, из которой состоял образ этого сказочного, недоступного мальчика. Губы у Тэхёна пускай и были бархатистыми, но его не покидало ощущение, что губы эти чужие, не те, в которых так нуждался Чонгук ночами. И что пальцы, скользящие по его разгорячённой коже, пускай и выглядят так же, но не обжигают, а лишь холодят кожу, словно льдом по ней проводят.       С первого этажа долбят chase atlantic, а Тэхён пытается содрать по-животному с Чонгука рубашку, голодным зверем облизывается, трогая дрожащими руками чужую кожу и скользя пальцами по кубикам пресса. Он ластится к чоновой груди, снова лезет целоваться и пробует руку просунуть под ремень, но оказывается на пару секунд оттеснён Чонгуком, который едва дышать успевает. Тэхён наконец снимает рубашку, всё же пару пуговиц вырвав, хихикает и осматривает забитую правую руку, широкими, почти бешеными глазами рассматривая рисунки. Он губу закусывает, ногами на чоновы бёдра усаживается поудобнее и по каждому завитку ногтём скользит под внимательным взглядом, пустые пространства поцелуями греет и изучает, внимательно так, словно навсегда запечатлеть в голове хочет.       Чонгук рубашку светлую тэхёнову разрывает безжалостно, желая в ней все эмоции выместить, слышит отдалённо звон пуговиц и, где-то вместе с ними, отголоски мыслей похороненных, которые надеялись на лучший исход для этой истории.       Тэхён снова припадает к чужим губам, сильнее в бедра вжимаясь, ёрзает, из Чонгука стоны нарочно вытягивая, рукой своей скользит по твёрдому прессу вниз, вновь ремня касается и бляшку ощупывает, пальчиками гуляя в опасной близости. Чонгук отстраняется от тэхёновых губ, глядя на парня, что сейчас его ремень расстёгивает, мутным взглядом смотрит на эти глаза неживые, его в ответ сверлящие, вот-вот насквозь проткнуть готовые, вспоминает в голове обрывками мальчика из метро и понимает, что мир, который тогда взорвался под его ногами, подорвал и Чонгука вместе с собой.       Он к этому Тэхёну ничего не испытывает.       Он как Ёнсу из клуба, которых объединял лишь секс в ночи.       С ними он связывал своё тело.       С мальчиком из метро Чонгук хотел связать душу.       Тэхен ремень расстёгивает, джинсы с Чонгука стаскивает и сам свои снимает, грудь чонову поцелуями изрисовывая, рядом с татуировками свои личные отметины оставляя, которые на коже продержатся недолго, зато на сердце младшего останутся навсегда, напоминая о том, кто стал разочарованием его собственным. Он его облизывает, сам подставляется, ластится и льнёт слепым котёнком, трётся о возбуждение, прямые бровки хмурит и губы дует, внутри Чонгука пробуждая такое гневное желание вдавить это податливое тело, что Тэхёна самого трясёт от предвкушения.       — Признайся, — улыбается натянуто Тэхён, горячо в шею Чонгука выдыхая. — Ты ведь хотел этого. Хотел же?       Чонгук думает о том, что этого он не хотел.       — Меня все хотят. Я знаю это, — продолжает тот. — Вы все меня хотите. Всегда. Чонгука сейчас стошнит.       — Но ты не похож на остальных, Гук-и. Ты хотел меня даже до того, как увидел меня настоящего. Какого это…       — Заткнись, — зло рычит Чонгук, зубы сжимая почти до треска и с коленей парня скидывая на кровать.       Тэхён хохочет в простынь, бёдрами виляя, а у Чонгука всё продолжает кружиться и рушиться.       Звёзды гаснут примерно через десять миллиардов лет после того, как начинают гореть.       У него идеальная вселенная в глазах драгоценного мальчика гаснет так же быстро, как гаснет сам этот мальчик. У него всё крушится, плывёт китами мёртвыми по течению и всё доплыть не может, с кровью смешиваясь.       Кожа у Тэхёна пускай и смуглая, но даже в темноте чоновы глаза способны разглядеть кучи синяков, расположившиеся на бёдрах, и, совсем незаметные, но вполне различимые белые, уродливые полосы на запястьях и предплечьях. У парня торчат рёбра, а глаза всё такие же чёрные, мёртвые, с расширенными до ужаса зрачками и заторможенной реакцией. Он всё глядит куда-то в душу, печально пытаясь дозваться чего-то или кого-то своего, но продолжая лишь вопить безжизненно в пустоту, пока голос не срывается, а с языка кровь не пойдёт.       В голове у Чонгука догадок десятки, мыслей сотни, у хороших исходов — ни одного.       У него лишь горечь на кончике языка остаётся, сигаретным пеплом приправленная, а после огнём подожжённая.       — Я солгал тебе, — бурчит куда-то мимо одеял Тэхён. — Ты не выглядишь дебильно. Ты красивый. И глаза у тебя красивые. Ты красиво смотришь ими на меня, — он задумывается на мгновение.       Чонгук готов упасть на колени, лишь бы он не продолжал.       — Будто находишь во мне своё спасение. Но это не так, Чонгук. Ты не спасёшь себя с моей помощью, потому что мне самому уже не спастись. Я слишком грязный, Гук-и. Я слишком…       У Чонгука очередная ниточка внутри лопается с треском, его в глубину чёрного океана опуская. У него дежавю тех дней, когда он считал грязным и неподходящим для незнакомца из метро себя, желая вырезать и выцарапать из-под кожи всю ту грязь, что накопилась в нём за эти отвратительные годы. Он лишь перед собой видит блеск мокрых, теплых шоколадных глаз, которые глядели на него из каждого угла дома, обвиняя в поступках и решениях, заставляя стыдиться собственного себя, прятаться в четырёх стенах, лишь бы не видеть осуждения.       Тэхён что-то продолжает бормотать бессвязно, а у Чонгука уже мир крутиться по новой начал, да так быстро, что вот-вот и собьёт с ног оглушительным ударом, ног лишая сразу обеих.       — Я не буду спать с тобой, Тэхён, — едва выговаривает Чонгук, глаз не поднимая на парня.       «Не с таким тобой» — остаётся неозвученным.       Тот молчит, мысли свои пытаясь переварить и успокоить, а после ударяет:       — Тогда убирайся. За окном что-то гремит. Кажется, что гремит в комнате. Возможно, что это чонгуково сердце. Оказывается, оно билось всё это время. Билось. Уже не бьётся. Уже не…       Чонгук уходит.       Наспех натягивает свою рубашку без последних нижних пуговиц, ремень застёгивает и исчезает в темноте коридора второго этажа, оставляя полуобнажённое тело Тэхёна в комнате.       У Тэхёна ничего кроме тела не осталось.       У Чонгука, кажется, душу тоже только что вынули, измельчили и по воздуху прахом развеяли, оставляя лишь напоминающие о её существовании рубцы и шрамы поверх вен и артерий. Он дышит сбито, руками ухватиться успевает за перила лестницы, чтобы вниз кубарем не полететь, хотя так хочется. Смотрит куда-то меж пространства, на языке вкус горький вспоминает и чувствует холодящие щёки слёзы, вызванные чем-то странным, непонятным. Разочарование?       Уже проходили. Разочарование — тринадцать букв.       Тринадцать месяцев проходит прежде, пока до Чонгука доходит, что он ошибся. Влюблённость?       Тоже проходили. Влюблённость — двенадцать букв.       На часах двенадцать часов. Безразличие?       Было. Безразличие — одиннадцать букв.       Одиннадцатого марта две тысячи двадцатого года Чон Чонгук навсегда хоронит в своей памяти некого Тэхёна, а в соседнюю рядом с ним могилу кладёт ещё и мальчика из метро, который останется лишь приятным воспоминанием.       Губы до сих пор горят по-настоящему, язык болит от укусов, а шея и спина исполосованы реальным человеком, который оставил вполне реальные и ощутимые синяки внутри.       Всё забудется, Чонгук уверен в этом.

***

      Девятого сентября две тысячи двадцатого года Чонгук думает о том, что так и не смог убедиться в цвете глаз таинственного незнакомца из метро. Он помнит их тёплыми и шоколадными, а потом перед ним появляются те другие, — неживые, чёрные и глубокие, в которых себя теряешь. Он пытается почувствовать вкус губ нежных и нетронутых, а те обжигают лишь грубые и жадные укусы кого-то чужого, неправильного и грязного.       Он помнит расширенные зрачки, трясущиеся тощие руки и заторможенность, помнит покрасневшие белки глаз и плачет, думая о том, что его идеального Дориана действительно постигла такая же судьба — он грешен стал.       Прав был Оскар Уайлд — в каждом из нас есть и рай, и ад.       В Тэхёне ада, увы, оказалось значительно больше.       Чонгука не пугало то, что мальчик из метро мог отличаться от того образа, который он сам себе нарисовал. Но Чонгука испугало то, что этот мальчик оказался в разы грязнее его.       Чонгук оберегал его от себя, когда Тэхён давно был неподвластен даже самому себе. Звёзды гаснут.       В глазах Тэхёна, которые должны были стать для Чонгука отражением всей вселенной, он увидел лишь своё поникшее отражение. Звёзды гаснут примерно через десять миллиардов лет после того, как начинают гореть.       Тэхёну хватило тринадцати месяцев.       Они исчерпывают весь запас горючего материала, резко сжимаются, взрываются и угасают, превращаясь в красного гиганта. Происходит химическая реакция, внешняя оболочка откалывается и уходит в космос. Остаётся лишь белый карлик. У Чонгука не осталось ничего.       Мальчик из метро, которому было отдано чоново сердце, навсегда исчез меж миров, забирая с собой сердце, а вместе с ним и чужую душу.