See You In The Stars

Cause if you get lost in the shadows There’s a fire inside you And you know that I’ll find you

В конце тоннеля должен брезжить свет. Это ясно всякому, кто хоть раз брел по нему сквозь тьму без конца и края. В сущности, неважно, светит ли герою (или мерзавцу, поправил бы Горо Такемура, потому что быть мерзавцем — тоже нелегкий труд) мертвая звезда, сломанный билборд или фонарь дознавателя. Любой свет хорош, когда не видишь земли под ногами. Последнему из людей, самому жалкому из ничтожеств, полагается надежда — чтобы вознести или низвергнуть, разница невелика. Таков порядок и закон мироздания. Каждому положена своя искра. Даже если она — лишь кривая ухмылка голодного пламени. Горо давно не питал юношеских иллюзий и знал наверняка: в его жизни искры летят разве что от поминальных костров. Хорошо, если чужих, но не беда, если и от его собственного. В конце концов, он, к счастью, не бессмертен. И если яростное пламя, оставшееся позади, догонит его, он знал, что примет свою кончину. С честью. Со смирением. С благодарностью. Но по какой-то неведомой ему самому причине он бежал не навстречу смерти, с которой они слишком давно играли в прятки, а прочь от нее. Так, будто ему было зачем жить. Он едва видел путь, несясь загнанным зверем сквозь темноту на призрачное дуновение свежего воздуха, столь неуловимое, что могло быть злым миражом. Прямо до второго поворота направо, не сбавляя скорости дальше до самого тупика, в потайной проход за фальшь-панелью и снова направо, налево, направо, направо, пока не покажется, что выхода нет и никогда не будет. Доверяя не подводящему зрению, но слабому человеческому нюху, интуиции и тому, кто вел его к выходу. Была ли за ним свобода, оставалось глубоко дискуссионным вопросом, но Горо не был готов к очередному спору с самим собой. Слишком многое толкало его вперед. Слишком многое должно было остаться позади. Необоснованная, иррациональная надежда, столь непривычная для бывшего телохранителя Сабуро Арасаки, скручивала внутренности в тугой узел, мешала мыслить здраво, и кажется, впервые после Найт-Сити он вновь позволил течению нести себя вперед. Волна за волной, хаос происходящего захлестывал его. Такой силой крушить его жизнь обладала разве что Ви (теперь-то уж можно было это признать), но в это мгновение ее не было рядом. Её так давно не было рядом. Вместо неё путь ему чертил неясный, размытый свет. Он не помнил, как оказался в лабиринте смутно знакомых тоннелей, не знал, как давно мечется по нему, ища сам не зная чего — спасения или смерти. Но тьму неоновой иглой прошивала затуманенная нить огоньков. Сигнальные огни? Блуждающие трикстеры? Где он их видел… — Горо, отойди от двери, пока нос не прищемил. Есть такие голоса, что прорезают тонкую пелену времени, как давно бы они ни отзвучали свое. Пройдет хоть сотня лет — прозвучат как в первый раз, четко и ясно, до последней шелестящей ядовитым шелком согласной. Этот — властный, горделивый, каменный бархат, а не голос, казалось тогда маленькому Горо, — остался с ним на всю жизнь. Каждый раз, вспоминая очередную поросшую пылью легенду, он слышал именно его. Все ёкаи Японии пришли в его жизнь с её слов. Все сказки и небылицы, разукрашивавшие пошарпанные улицы Чибы, все призраки, наводнившие поля боя и испарявшиеся из безжизненных тел врагов последними выдохами, все угрюмые предзнаменования, поначалу преследовавшие его в Арасаке, принадлежали ей и тянули его назад, сквозь десятилетия, ковавшие из чумазого мальчишки грозного Такемуру-сан. Всего одна фраза, а он уже как будто не в тоннеле, и нет этих десятилетий, нет служения Арасаке, нет погони за плечами, только бесконечное неизведанное впереди и таинственное шествие людей в масках на той стороне улицы, так захватившее его внимание. — Но там же... Ай! — знакомая боль в левом ухе. Умела же она за них дергать, как нашкодившего щенка. — Ты что же, хочешь, чтобы тебя съели на ужин?! — Ай! Ай! АЙ! Обаа-сан, я просто посмотреть! — удивительно, как его собственный, детский еще, голос тоже сохранился в памяти, но совершенно чужим, неестественно звонким для уставшего от жизни Горо Такемуры. Другой человек. Мальчишка еще, даже не тень того мужчины, которым он станет. Тот, что умрет в тот день, когда Горо покинет Чибу, и будет умирать день за днем, пока не родится из стали и крови Такемура-сан. Но пока… пока это всего лишь Горо. На худом лице огромные глаза, в которых еще не осела грязным илом собственная жизнь и сотни чужих смертей. И эти глаза жадно, ненасытно пожирали свет огоньков, что сопровождали странную ритуальную процессию, растянувшуюся на той стороне улицы. — «Просто посмотреть»! За такое тебя не просто съедят, а обглодают так, что костей не останется! Его втянули в тепло дома, подальше от окна, и подтолкнули к резному креслу в глубине комнаты. Утонченному, но уютному креслу в причудливо обставленном логове грозы района, властной фурии, безумной волчицы Чибы — в общем, в доме его драгоценной бабушки. Удостоенная всех этих званий старушка, возмущенно фыркнув, щелкнула дорогостоящими жалюзи и даже закрыла декоративные норэны, расписанные цветами. Очевидно, для верности и, как всегда, чтобы поставить точку в разговоре. Но Горо едва ли было семь лет, для таких, как он, еще не существовало ни точек, ни запятых, ни многоточий ни в одном разговоре — только бесконечно прожорливое любопытство вопросов. Особенно когда дело касалось сказок, хранивших, казалось, саму суть мироздания и так услужливо отвлекавших от гнетущей действительности. — Но, Обаа-сан, почему нельзя хотя бы посмотреть? Что такого? Вместо ответа бабка достала из потайного кармана внушительную пачку сигарет и закурила, не поворачиваясь к назойливому внуку, которого — в тайне от него, но не от всего района — любила почти нездоровой, звериной любовью. Дым быстро растворил очертания её строгого профиля в полумраке комнаты. Пауза затягивалась. — Обаа-сан? Ох, Горо. Бабка выдохнула очередную порцию ароматного дыма и, лишь на пару градусов повернувшись к нему, серьезно спросила: — Горо, мать что, никогда не рассказывала тебе про кицунэ-но ёмэири? Тот выразительно помотал головой, сгорая от предвкушения: его чуткий до сказок нюх уже уловил новое лакомство — легенды Обаа были всегда лучше всего, что он когда-либо слышал или, если очень повезло найти странноватый чип или потрепанную книжонку, читал. Мрачные, но торжественные, полные древней магии, они разукрашивали его стальной мир, растекаясь по каждой унылой улице Чибы радужными бензиновыми пятнами. То были отголоски мира, в котором еще существовали суеверия, наделявшие привычное или, что куда лучше, страшное смыслом, когда казалось, что его нет вообще ни в чем. Каждый раз его краткие визиты к Обаа-сан были настоящим приключением. Мало того, что его буквально крали из родного дома, — другого слова и не подберешь, когда речь идет о войне между властной и состоятельной бабушкой и бедным, но гордым отцом семейства, запрещавшим принимать от нее деньги, — так еще и кормили до треска швов на поношенной одежде, водили по ее разношерстным владениям в подпольном мире Чибы, а в завершение — всегда, без исключений, с понедельника по воскресенье, никаких выходных и праздничных дней — рассказывали сказку. Или легенду. Или древний, как сама Япония, миф. Горо было все равно, для него любая крупица волшебства в мире, забывшем о нем, была сродни чуду. Ему было всего шесть с половиной лет, и в убогой, нищей жизни, которую могли обеспечить ему родители, не было радости слаще, чем на час-другой быть выкраденным из родного дома собственной бабкой. Но на этот раз та лишь нахмурилась: — Ну, думаю, у нее на то свои причины. Хотя лучше бы она… — она осеклась, точно опомнившись, что с ней случалось редко, и одернула себя. Она часто критиковала дочь за неважный выбор мужа и спартанские методы воспитания единственного внука, но на этот раз все-таки сдержалась: — А неважно. Подрастешь — узнаешь. Просто не суйся, вот и вся история. Горо опешил от такого поворота и почти заскулил от негодования. Нагонять тумана, а потом не рассказывать самую суть? Нет. Так не пойдет. — Обаа-сан! — набравшись смелости, завыл он и стал искать аргументы: — Но вдруг… вдруг мне это пригодится? Если это опасно — а это точно-точно опасно, раз ты так говоришь! — то я могу по незнанию… могу… ну я не знаю… вляпаться! Бабка уставилась на него. — Да-да! Вляпаюсь! И — как там это было? — останусь с обглоданными костями! После секундного промедления Обаа-сан расхохоталась протяжным, лающим смехом, к которому быстро подключился кашель от табачного дыма. Ей нравилось, когда он дурил, а он умел это делать ей на потеху, чтобы добиться желаемого. Только здесь, у нее дома, он мог побыть ребенком, и она чуть об этом не забыла. Старуха, наконец, покачала головой и, притушив сигарету в нефритовой пепельнице, поманила его в соседнюю комнату. Он уже знал, что будет дальше, и послушно потрусил за ней, незамедлительно заняв место у тябудай. Уселся с идеально ровной спиной, полный плохо скрываемого за напускной кротостью нетерпения. Конечно, он нарушил пару правил, которые стоило бы соблюдать в присутствии, ни много ни мало, криминального авторитета Чибы-11, но он был ее внуком и, не зная того, пользовался редкими привилегиями. В остальном все было неизменно: сказки рассказывались под чай, который его бабка готовила и заваривала для него сама. В том была умиротворяющая сила ее таланта рассказчицы. Она делала даже самую короткую легенду завораживающим путешествием, в которое он ненадолго отправлялся вместе с ней. Терпкий аромат чая, всегда немного разный, но обязательно глубокий и причудливый, уносил его прочь, вслед за ее рассказом — из этого города, из этой страны, порой даже, казалось, с самой планеты. Туда, где, пусть и всего на несколько мгновений, мир обретал смысл, и бесконечное множество его оттенков серого, непонятных ребенку, распадалось на черное и белое. Здесь, наконец, было добро и зло, боги и демоны, отверженные и вознесшиеся — дихотомия, обещавшая справедливость, которой в реальном мире Горо никогда не было. — Я же рассказывала тебе про кицунэ? — спросила бабка, когда он поклонился, принимая пиалу из ее рук. — Да! — обрадовался Горо. Кицунэ была его любимым ёкаем: хитрая, ловкая, загадочная. — Но причем тут она, Обаа-сан? Он украдкой бросил взгляд куда-то в глубину дома, надеясь разглядеть еще раз отсвет странных фонарей за одним из окон. —  Не торопись, — она задумчиво покручивала пиалу в руках, то ли оценивая качество чая, то ли выбирая, с чего начать. — Что ты помнишь о них, Горо? — Ну… Они очень хитроумные. Никогда не знаешь, кто из твоих знакомых кицунэ, так они умеют маскироваться. А раскусишь — бац, и убежала! — И все? Плохо же ты меня слушал, головастик, — притворно нахмурилась в ответ Обаа-сан. Это, подумалось Горо, вызов, удар по его чести как слушателя и исследователя. Такое не спускают. Он изо всех сил напряг память, для верности сморщив лоб, и затараторил бесконечным потоком: — Конечно, не все, но все так и не расскажешь! Есть очень, очень много видов кицунэ! Есть подобрее и позлее, есть те, что помогают выхаживать урожай, и те, что его портят на потеху. А еще они обманывают заблудившихся на перекрестках! Есть совсем молодые, есть постарше: чем больше хвостов, тем старше и умнее лиса. А проживет сто лет — сможет становиться человеком, когда захочет. Говорят, самая мудрая — серебряная лиса, у нее девять хвостов, представляешь! — его лицо засветилось азартом одичалого ученого, получившего в полное распоряжение свои первые благодарные и безотказные уши. — Но отличить ее от человека очень трудно, хвосты она так просто не покажет, поэтому и получается, что можно по ошибке жениться на кицунэ и так никогда и не узнать, что живешь с лисой. Они красивые и загадочные, говорят, могут с ума свести одним взглядом или еще чем, поэтому в сказках в них часто влюбляются и… — Кончики его ушей немного порозовели, и Горо быстро сменил направление рассказа: — Ну, в общем-то, они не злые, но очень вредные, любят шкодить и обманывать только чтобы посмеяться, поэтому с ними держи ухо востро. Он остановился, запыхавшись, и вопросительно взглянул на бабку. Сойдет? Она намеренно долго смотрела на него самым серьезным и холодным из арсенала своих взглядов, призванных вызвать у собеседника отказ мочевого пузыря. Горо не сдавался, с немым — и комичным, надо сказать, — вызовом вскинув брови. Всего на пару миллиметров, чтобы не огрести слишком сильно, если эта наглость не пройдет незамеченной. Наконец, Обаа улыбнулась. Горо задышал спокойнее, улыбаясь ей в ответ. Прокатило. — Все верно. Ты все-таки внимательно меня слушал, — она достала очередную сигарету, точно позабыв, что только что выкурила предыдущую, и с удовольствием сделала первую затяжку. — Но, должно быть, я действительно не рассказывала тебе о лисьих свадьбах, учитывая, как ты обошел эту тему стороной. Уши Горо снова неприятно зажгло. Да что такого в этих свадьбах? Ну свадьбы и свадьбы. Хотя, может, там в конце кого-нибудь все-таки убьют? Это было бы весьма кстати, учитывая всё, что он знал о ёкаях. Круто. Он терпеливо ждал начала рассказа, уже поверив, что история обойдет стороной романтические пассажи о глубокой любви и нырнет сразу к магическим битвам на дайсё и огненных шарах. — Что ж, — Обаа провела рукой вдоль переключателя у стены, настраивая тонкую подсветку под потолком. Кажется, она не была уверена, какая ей нравится больше: алая, пурпурная или желтая, и оставила их мягко сменять друг друга. — Как и многие другие, эта история началась на перекрестке. И произошла она так давно, что перекресток еще был всего лишь столкновением двух достаточно протоптанных троп посреди сухих, уставших полей. Боже, да что такое уставшее поле? Всполохи разноцветного света попеременно ложились на щеки Горо, немного слепя, от чего он часто заморгал, стараясь не терять концентрации и не задавать лишних вопросов. Нельзя было спугнуть Обаа-сан. — Это был один из тех дней посреди жаркого лета, когда становилось ясно, что всех будет ждать очень голодная осень и смертельная зима. Дождя не было так долго, что поля иссыхали, и никакие усилия не могли этого исправить. Голодная почва, испещренная глубокими трещинами, без остатка проглатывала любую воду и не отдавала ничего взамен. И хотя на небе ярко сияло солнце, а деревенские дети, оставшись без работы в полях, еще радостно играли во дворах, в этом дне притаилась тьма. Горо, уже приунывший от художественных описаний аграрной промышленности, встрепенулся. Тьма — это хорошо. Все лучшие истории разворачивали свои увлекательные воронки именно вокруг нее. Ему всегда нравилась тьма. Обаа заметила воодушевление на его лице и задумчиво цокнула языком, притушив сигарету. — За каждым порогом ждет голодная смерть, а ты ухмыляешься, дьяволенок. Он не совершил ни единой попытки принять виноватый вид, и Обаа, присев напротив него, со вздохом сделала глоток чая из своей пиалы. — Местные, конечно, взывали к Инари. Но просящих было так много, что голоса деревенских, должно быть, затерялись в общем хоре. А может, Инари предпочла их не слышать, не сочтя достойными. То было время, когда люди, умиротворенные прошлыми сытыми годами, позабыли о посланницах богини, лисицах, и лишь прогоняли их от своих домов, не оставляя подношений. А может, они устали от их проказ. Но лисицы появлялись все реже, и дожди все не шли. Взгляд Обаа-сан остановился на ряду статуэток на одной из полок. Кажется, там была и лиса. Горо тоже посмотрел на неё, заметив, как свет вырезал из тени острый кончик хвоста и пару блестящих черных глаз. Блик пурпурной подсветки отскочил от них кровавым пятном. — Пытаясь предотвратить беду, местный даймё отправил своего слугу проверить владения. Ему казалось, что грядущий неурожай можно остановить простой инспекцией и парой показательных казней. Слуге, когда-то выросшему именно в этой деревушке— — Самураю? — не удержавшись, с надеждой вставил Горо. — Что? — Слуга — самурай? Бабка призадумалась, раздраженно щурясь на внука, но пошла на уступку: — Можно сказать и так. Пусть будет самурай. Тебе решать, был ли он ценен для своего господина, ведь его послали не сражаться в разгоравшейся с соседями войне, а наводить порядок дома. Она кивнула ему на чай, и Горо покорно поднес пиалу к губам. На кончике языка расцвел терпкий, сладковатый вкус гёкуро. Он унес юного Такемуру еще дальше от города — в знойный послеобеденный час, под раскидистое дерево на границе безымянного поселения из ненаписанной легенды. — Самурай провел в деревне не один день, проверяя, как местные ведут дела. Его господин, ведущий изнурительную войну со своим братом на севере, знал, каким ударом станет для его войска неурожайный год, и поручил своему слуге предотвратить голод любой ценой. Какой она будет, тогда никто не знал. Но самурай согласился, как соглашался всегда, ценя жизнь хозяина выше любой другой. Время шло, но он не находил способов исправить положение. В конце концов, он был всего лишь человеком и не умел призывать дожди. На исходе четвертого дня самурай расположился в тени пролеска на краю деревни и прикрыл уставшие веки, отдыхая после очередной безрезультатной проверки. Он размышлял, стоит ли отправиться в следующую деревню или потратить лишнее драгоценное время на эту. Горо тоже прикрыл глаза, представляя, какое облегчение могла принести тень густых ветвей над головой в конце исходящего жаром, тлеющего дня. Он почти почувствовал под лопатками шершавую древесную кору, а самого себя — уставшим от дневных забот самураем, когда Обаа продолжила, довольная эффектом своего чая. — Местные знали свое дело и делали все возможное, чтобы получить хоть какой-то урожай, но этого было недостаточно. Казалось, дожди не пойдут больше никогда. Самурай был готов на все, но не знал, кому предложить свою жизнь в обмен на хороший ливень. Возможно, его жизнь и этого не стоила, но попробовать все же было не лишним. И тогда, удивляясь сам себе, он проговорил в пустоту наступающих сумерек, отчаянно и устало: «Что угодно. Я сделаю что угодно». Повисла напряженная пауза. Горо распахнул глаза, взглянув на бабку. Та задумчиво смотрела на него в ответ, ожидая чего-то. Чего? А. Наводящие вопросы. Разумеется. — И ему ответили? Обаа-сан ухмыльнулась: — Конечно. Демоны, что выходят на закате, слышат каждую просьбу, маленький Горо. Но я бы не рекомендовала к ним обращаться, даже если тебе кажется, что ты готов пойти на любую жертву. Она отпила свой чай, переводя взгляд на прикрытое окно. Процессия, кажется, делала очередной круг по району, и блики от их фонарей спорили с подсветкой в доме, переругиваясь вспышками разноцветных огней. — Разумеется, ответ пришел не сразу. Его как будто бы и не было. Так ему показалось, потому что стрекочущая тишина не изменилась, и все продолжало идти тем же чередом к своему неминуемому концу. Самурай, коря себя за надежду, пустился в более разумные рассуждения и не заметил, как соскользнул в глухую дрему. Да, должно быть, он уснул, потому что все произошедшее потом не могло быть реально. Горо навострил уши. Может, вот она, волшебная битва на катанах, о которой он так хотел услышать? — Когда последний луч солнца почти скрылся за горизонтом, на перекрестке появилась девушка. Нет, кажется, никакой битвы на катанах. Досадно, досадно. Но все же чудовищно любопытно, что будет дальше, решил Горо. Может, эта девица тоже умеет драться? Было бы славно, пусть и нелогично. — Она не вышла с поля и не шла в деревню, еще мгновение назад ее совершенно точно там не было, но глаза самурая были закрыты, и он этого не видел. Девушка же нашла его взглядом, стоило ей только появиться. Она придирчиво оглядела его, поджимая губы, точно рассчитывала увидеть кого-нибудь другого. Кого угодно, пожалуй, она была бы рада видеть больше, чем его. Он мог не помнить, но она знала его с самого детства — когда-то, ребенком, он бегал за ней хвостом, получая в спину окрики слепых к его спутнице взрослых. Свет одного из фонарей процессии удивительно ярко пробился сквозь щели в норэне и на мгновение раскроил комнату кровавыми лучами. — Девушка была измотана, она еле держалась на ногах, но выпрямилась и с непонятной яростью произнесла несколько слов, уронив их каплями дождя себе под ноги. Всего лишь шепот, шипение испаряющейся воды, не больше, но на горизонте заиграла зарница. И воин раскрыл глаза. Горо видел все происходящее за закрытыми веками как наяву. Ему почти не требовались слова Обаа-сан, чтобы представить, что произойдет дальше, точно он это знал. Точно он сам это прожил. Он был уверен, что вдалеке самурай увидел её — тонкую, призрачную фигуру в простом кимоно такого ослепительно белого цвета, что оно почти светилось в наступающих сумерках. Самурай, не осознавая, что делает, поднялся, звякнув доспехами. Где-то за горизонтом гром передразнил его ленивым раскатом. Воин двинулся к девушке, неподвижно стоявшей на перекрестке. Шаг, еще один — и вот он уже стоял перед ней, заглядывая в лицо. Он спросил её, что случилось, она лишь помотала головой и ответила, что помощь нужна не ей, а ему. Он возразил, что не он минуту назад кричал на всю округу. Она возмутилась: она не кричала, лишь шепнула. Так зачем «шепнула», если помощь не нужна? Она всплеснула руками и зашипела, что раз он передумал, то у нее довольно других забот в других местах. Ему пришлось оглядеться в попытке понять, какие заботы и какие другие места могут быть у этой явно заблудившейся девушки. Вдалеке за ее спиной плясали молнии, и он растерянно перевел взгляд на её лицо, начиная осознавать. Только сейчас он заметил, что волосы её были влажными от дождя, а на ресницах застыли блестящие капли росы. Вода, столько воды…  Самурай неосознанно протянул руку, желая прикоснуться к её щеке, убедиться, что не бредит. Девушка испытующе глядела на него, не приглашая и не прогоняя. Влажная прядь волос прилипла к ее губе. Её бы смахнуть и коснуться своими губами, ощутить ими благословенную мягкость дождя. Укрыться под ним и исчезнуть. Но нет, это было невозможно. Был только один путь. Он поклялся, что выполнит поручение господина любой ценой. Чего бы он ни хотел, как бы страстно ни желал в этом странном послезакатном сне — то был лишь морок, на который он не имел права. Вместо этого он одернул себя и опустился на колени. Самурай склонил голову к земле, касаясь лбом сухой почвы. Все встало на свои места. Оставалось только попросить. Но какой ценой? Девушка покачала головой, сказав, что цену он уже назвал сам — разве он забыл? Что угодно. Так что же ей угодно? — Чего может хотеть забытый дух, Горо? Памяти, поклонения, защиты. Мелкие боги сильны, пока в них верят, — связал прошлое и настоящее голос Обаа-сан, пока Такемура разглядывал причудливую девушку в своих мыслях. — Она потребовала одну человеческую жизнь в служении. Всего лишь одного юношу из этой деревни себе в спутники. Всего лишь одного человека, который бы вырастил их детей в поклонении Инари, чтобы никто и никогда не забывал, кто приносит дожди и оберегает урожай. Кто защищает их жизнь. Перед мысленным взором Горо девушка раскрыла ладонь, показывая рис на ней — несколько идеально ровных зерен, сиявших в свете выглянувшей луны благополучием нового дня. Самурай долго смотрел на нее, на эту протянутую руку, на бурю за горизонтом, обещавшую дождь и урожай. Служить ей, быть ей мужем и стражем — это так до нелепого просто, что казалось глупым не обмануть судьбу. И в то же время, это было так много, так необъяснимо много — забрать свою жизнь из рук господина и преподнести ей, — что предательство оставалось единственной тропой прочь от этого перекрестка. Самурай, не отрывая взгляда от глаз незнакомки, припал губами к её ладони, захватывая несколько рисинок в беззвучном соглашении, которое каждый из них понял по-своему. Она мрачно улыбнулась, уже зная, кто и кого обманет, и отступила. Он поднялся вслед за ней. Картинка застыла, точно голограмма за мутным стеклом. Самурай и лисица в обличье девушки, на перепутье двух дорог. Черное небо над их головами, трескающееся мрамором молний. Дыхание шторма в воздухе, капли дождя на ее ресницах. Её лицо обращено к нему в немом вызове, его губы — в одном вдохе от её. Обаа остановилась, не продолжая свой рассказ и внимательно разглядывая Такемуру. — Но ты ведь уже знаешь, чем все кончилось, да, Горо? Он никогда не знал окончания бабушкиных сказок. Но в этот раз почему-то кивнул, чувствуя странную тяжесть непрожитого еще опыта на своих плечах. Да, этот финал был ему известен. Снаружи забарабанил дождь. — И чем же? — Обаа-сан?.. Все вдруг стало казаться каким-то неправильным. Он должен был услышать от неё, чем все кончится, а не рассказывать сам. В этом был весь смысл. — Не стоило самураю шутить с судьбой, Горо. Когда к человеку взывает божество или дух, хозяин теряет над ним всякую власть. Нет, нет, нет. Нет! Все не так, она еще не рассказала ему о самой свадьбе. Горо вскочил с места и подбежал к окну, отодвигая норэн и жалюзи, чтобы взглянуть на улицу. Бабка, против всякого обыкновения, не среагировала на его порыв. И, вопреки его ожиданиям, за окном была все та же Чиба, совершенно обыкновенные трущобы его детства, купающиеся в закатном солнце. Даже ритуальная процессия снова ушла далеко от дома, затерявшись где-то в соседних переулках. Все так, как и должно быть. Разве что… — Обаа-сан, ты не рассказала про свадьбу. Почему… почему нельзя на нее смотреть? — нерешительно уточнил Горо, надеясь, что если Обаа вернется к своему рассказу так, как и должна была, все снова встанет на свои места. Он все никак не мог уловить, что так мучительно выбивалось из общей картины и не давало ему покоя. — Но разве я не рассказала? — выжидающе улыбнулась Обаа и позволила комнате погрузиться в тишину, прерывающуюся лишь гулом ливня. Такемура столкнулся с ней взглядом, рассеяно отмечая про себя, какой маленькой она показалась ему в этот момент, и замер. Он отчетливо вспомнил то, что она ещё не успела произнести. Россыпь драгоценных лисьих огней в листве ночного леса и их медленный путь к спящей деревне. Приглушенный свет в одном из домов, ожидающем прибытия новой хозяйки. Сверкающее в лунном свете белоснежное сиромуку невесты. Испуганная улыбка жениха и напряженный оскал самурая. Алая каллиграфия смерти на пыльном татами. Кровавый отпечаток ее губ на губах самурая. Тонкий росток риса, пробившийся из его рта с последним выдохом. Ты — мой. Перед внутренним взором Такемуры бушевал огонь, пожиравший деревню, но за окном дома в Чибе продолжал шуметь летний ливень. Горо снова резко отдернул норэн, чтобы в очередной раз уставиться на совершенно сухой и потрясающе разбитый асфальт Чибы. Такемура посмотрел на Обаа-сан. Та кивнула: — Ты хорошо все запомнил. Разве что… ты не опаздываешь? Как чудовищно он опаздывал! Не дни и не месяцы даже, годы, почти десятилетия. Горо рванул к выходу, но замер у двери. На улице еще светило послеполуденное солнце. В ушах не стихал шум дождя. Но что еще было делать? Действие и память столкнулись за порогом: он выбежал за дверь и вспомнил, как выбегал за неё много лет назад. Воспоминания подсказывали ему, что следует сделать, хотя каждый шаг на мгновение опережал память. Все менялось местами и тут же возвращалось к началу. Начало без конца, конец без начала. Мальчик — нет, мужчина! — бежал по Чибе, стараясь успеть и ухватить взглядом хотя бы рваный обрывок затихавшего шествия лис. Мужчина — или все-таки мальчик? — несся по улице, движимый болезненным предчувствием, рвавшим сердце из груди. Смертным не стоит искать встречи с лисами. Они лгуньи, что все равно возьмут своё, как ни извернись в их когтистой лапе. Лгуньи, чей пойманный взгляд — уже сделка, что не провернуть назад. И если лиса уже идет к своему избраннику, зачем самому бросаться ей в ноги? Ведь любой, кто встанет на пути у судьбы, понесет её кару. И всё же, и всё же… Маленькому Горо так хотелось посмотреть на огни. Такемуре было так важно увидеть её лицо. Узнать, куда она идет. Ведь если лису провожают к суженому, то кто в этой сказке он? Горо остановился на краю квартала, так и не нагнав лисью свадьбу. Он тяжело дышал и помнил постигшую его досаду. Улизнул от бабки, заработал выволочку — и все зазря. Он уперся руками в колени и закрыл глаза, считая вдохи. Опоздал. Опять опоздал. — Горо! Такемура Горо! — прогрохотал сзади разъяренный голос, и Горо — как и «Такемура Горо», что скорее Такемура-сан — выпрямился, готовый принять наказание. Он не размыкал век, пока его не схватили и не затрясли за плечо. Пока на лицо не упали первые капли дождя, который тоже, наконец, его нагнал. Горо распахнул глаза, но нашел взглядом не смутную тень перед собой, а лису во главе процессии, возвращающуюся с последнего круга по Чибе. Ливень размывал неясной акварелью её силуэт, но глаза — эти глаза за маской светились таким отчаянно ярким светом… — Горо! Ему бы ещё секунду, чтобы понять, что значил этот взгляд. Молния украла у него этот миг, залив все белой вспышкой. — Горо! Посмотри на меня! И грянул гром. ★★★ Горо подскочил в кресле частного — и очень нелегального — ави. За окном, под пеленой безжалостного ливня, проплывал пригород Такамацу. Ави нещадно трясло. Реальность смыла остатки его лихорадочного, болезненного сна. Какое отношение к его жизни могла иметь позабытая сказка давно ушедшей бабки? У него были заботы поважнее. Ему нужно было найти Ви. И если он все рассчитал верно, если его угроза ублюдку Сандерсу возымеет эффект, а Альдекальдо не подведут и сумеют правильно расставить ловушки, они смогут найти заказчика её похищения. Узнать, что с ней стало, узнать… Узнать, жива ли она. Ави опасно накренилось, заставив Такемуру неуютно вжаться в боковину кресла. Что-то было не так. — В чем дело? — Такемура почувствовал, что голос подводит его, и прочистил горло, повторив вопрос. — Прошу прощения, возникли технические неполадки, мы решаем эту проблему, — ответил умеренно дружелюбный голос автопилота. — Связь со спутником будет восстановлена в кратчайшие сроки. В настоящий момент скорость движения снижена, чтобы мы безопасно переключились на наземные навигационные системы. — Связь со спутником?.. Что еще за чертовщина? — Данных пока очень мало, но основной инцидент произошел в Токио. Арасака заморозила новостную ленту на ближайший час, предполагается, что было совершено нападение на одного из членов семьи… И грянул гром.