Взрыв

Кейтлин постоянно косится на её сбитые в кровь кулаки. Жалеет? Осуждает? Считает сумасбродкой? Вай плевать. Она закрывает глаза и сосредотачивается на мягкой постели, в которую забралась, не спросив разрешения и не сняв ни верхней одежды, ни даже обуви. Со стороны, должно быть, кажется, что Вай испытывает золотую девочку на прочность. Вероятно, так и есть. Вай всегда лезла на рожон. Она уверяет себя, что ей плевать, если её прогонят, но чувствует некоторое облегчение, когда Кейтлин молча ложится на кровать рядом с ней. Некоторое, потому что у одиночества есть одно неоспоримое преимущество: ты никому и ничем не обязан, а в отношениях с людьми нужна самоотдача. — На что уставилась? — привычно огрызается Вай. Она ожидает, что Кейтлин хмыкнет и полушутливо попеняет ей на кучу грязи в своей постели, однако в ответ слышит подозрительное глубокое молчание. Вай не знает, какая ещё опасность может нависнуть над ними в любую секунду, и распахивает глаза, тревожно приподнимаясь на локте. — Кексик? — Я же просила не называть меня так, — Кейтлин смотрит на неё, хитро щурясь и как бы говоря своей усмешкой: «Что, испугалась?» Вай хмурится, сердито поджимая губы, и толкает девушку в плечо. — Ненормальная. — От ненормальной слышу, — парирует Кейтлин, и Вай чувствует, как уголки рта вздрагивают в неконтролируемой улыбке. — Один-один, красотка, и всё-таки ты пялилась. — У меня есть имя — Кейтлин, Кейт. Вай опускается обратно на кровать, подкладывая руку под голову. Прозвище Кексик ассоциируется у неё с чем-то сладким и розовым. Кейтлин, конечно, жутко милая даже тогда, когда старается быть крутой (правда, не тогда, когда у неё в руках огнестрельное оружие, ведь стреляет она в самое яблочко), только вот ей не подходит розовый — он то чересчур нежный, то раздражающе яркий. Но и собственное имя не сказать чтобы сильно подходило ей: оно звучит хлёстко, как ветер. Пожалуй, Кейт — наиболее приемлемый вариант, чего Вай, разумеется, никогда не признает вслух. И вообще, откуда в её голове эти бредовые мысли? Куда важнее то, что новое имя её младшей сестры, Джинкс, режет слух, подобно металлическому скрежету. Вай вспоминает длинные синие косы, которые в её усталом и сонном сознании трансформируются в крутые волны, смыкающиеся у неё над головой. Паудер — её родная кровь, её неотъемлемая часть, её гордость и вместе с тем её вечная проблема, её главная слабость, её непреходящая боль. Глаза Джинкс горят сомнением, отчаянием, безумием, на которые Силко глядит сквозь пальцы, превращая её в такое же чудовище, как и он сам. Вай ненавидит его, и себя заодно, ведь она тоже волей-неволей приложила к этому руку. Накричала, ударила, бросила, хоть и намеревалась вернуться. Похороненное глубоко внутри чувство горестной утраты нежданно-негаданно снежным комом подкатывает к горлу, дыхание учащается, однако лёгкие всё равно слипаются от нехватки воздуха. Вай бессознательно стискивает в руках одеяло и тянет его на себя. Хочется волком выть, и биться головой о стену, и рвать на себе волосы. Она не то что не уберегла — погубила и сестру, и друзей. — Вай? Вай! — вскрикивает Кейтлин, принимаясь её тормошить. Вай скатывается с постели в попытке оттолкнуть руки девушки. Комната вращается перед глазами, сливаясь в одно размытое разноцветное пятно, кровь гулко пульсирует в ушах, оглушая. Это то, чего Вай опасалась с того самого дня, когда очнулась и осознала, что сестра, вероятно, пропала навсегда, бесследно сгинула на территории Силко. Это то, что ей удавалось держать под контролем, пока она не оказалась в гостях у богатенькой, сладенькой Кейт. Вай не слышит, как голос Кейтлин срывается и взлетает неестественно высоко, зато чудом фокусируется на её лице, исказившемся от испуга, который почему-то кажется неподдельным. Губы девушки беспрестанно шевелятся: — Задержи дыхание, — просит она, хаотично хватая Вай то за плечи, то за запястья. В конце концов Кейтлин касается её лица ладонями, мягко приподнимая, и… целует. Вай вздрагивает всем телом, широко раскрывает глаза и действительно перестаёт дышать на мгновение. Их поцелуй ощущается как столкновение миров, как гигантский взрыв на фоне живописного закатного неба. На удивление яркие впечатления временно заполняют сознание Вай, вытесняя болезненные воспоминания о сестре, и сердцебиение начинает потихоньку выравниваться. Она заново учится дышать, и Кейтлин помогает ей, движением руки задавая темп дыхания и шёпотом уговаривая подстраиваться под него. Другая рука Кейт покоится на плече у Вай, которая держится за неё так же крепко, как утопающий цепляется за спасательный круг. Она неотрывно смотрит на Кейтлин, чей образ при почти полном отсутствии дистанции между ними закономерно распадается на отдельные черты, и каждая из них внезапно врезается в память: синие лучики, пронизывающие голубую радужку, выразительные высокие скулы, ямочка под нижней губой, узенькая щель между передними зубами — всё это придаёт наследнице дома Кирамман особое очарование, пусть и не делает её первой красавицей. Но Вай нравится. — Ты… ты же знаешь, что необязательно было это делать, так? — Так. Чувствуя себя вконец обессиленной, Вай всё же не может сдержать слабую кривую усмешку. Кто бы мог подумать, что из них двоих решительнее окажется Кейтлин. Вай вечно должна была быть сильной, чтобы защищать младшую сестру, чтобы выживать в трущобах Зауна. Правда, ей плохо удавалась подлинная забота: её мягкую сторону знали только Паудер и Вандер. Последний всё видел в ней растерянную маленькую девочку, которая на собственном опыте усвоила, что лучшая защита — это нападение, и хотя Вай нередко злилась на него за такое отношение к себе, в глубине души она знала, что ближе всех к истине был как раз таки он. Со смертью родителей жизнь двух сестёр перевернулась вверх тормашками, а время так ничего и не вернуло на круги своя. Вай лишь сильнее запуталась. Она много чего потеряла на улицах Нижнего города, но главное, она почти потеряла себя. Усталость от нескончаемых драк, попыток что-то изменить или доказать кажется закономерной и тем не менее вызывает раздражение, перекрывающееся, впрочем, тем приятным ощущением, которое возникает, когда понимаешь, что твои обиды и боль не остаются незамеченными, что кто-то хочет протянуть тебе руку помощи. — Не могу больше видеть эти грязные бинты и запёкшуюся кровь, — заявляет Кейтлин безапелляционным тоном, выходит из комнаты, стараясь не припадать на больную ногу, и спустя пару минут возвращается с аптечкой. Она помогает Вай подняться и лечь обратно на кровать, а сама садится рядом, поворачиваясь к ней лицом и кладя её руки к себе на колени. — Твоя нога, — вспоминает Вай, бросая взгляд на содержимое аптечки и впервые за долгое время ощущая жгучую краску стыда, растекающуюся по щекам. Её руки не заживают уже многие годы, поверх старых шрамов появляются новые раны, и там, откуда она родом, никто не счёл бы это странным. Кейт же не может закрыть глаза на эту дикость. — Папа обработал рану, пока мы разговаривали. Ничего серьёзного, — Вай порывается сесть, однако Кейтлин удерживает её за плечо: — Всё нормально, отдыхай. Одно только снятие старых бинтов причиняет боль, что уж говорить о страшно щиплющей жидкости в пузырьке из тёмного стекла, которой Кейт как можно аккуратнее обрабатывает сплошь покрытую гематомами и ссадинами кожу на руках Вай. Та морщится, шипит, но даже не пытается мешать, а под конец и вовсе начинает слабо улыбаться. — Спасибо, Ке… Кейт, — бормочет Вай, слегка сжимая пальцы Кейтлин в своей ладони. — Не стоит благодарности, — отмахивается Кейт, снова устраиваясь рядом. Она не отнимает руки, и Вай теряется в догадках, размышляя, чем заслужила такое доброжелательное отношение, такую заботу, такую тёплую улыбку во взгляде. Она закрывает глаза и засыпает гораздо скорее, чем ожидает.