Шелк и тени

В самые трудные времена Цзян Чэн жил только этой мыслью: что есть человек, к которому он хочет возвращаться, что еще чуть-чуть, еще чуть-чуть, еще несколько месяцев, еще несколько дней потерпеть… и когда-нибудь он прилетит в Цинхэ Не, и Не Хуайсан поведет его в свои покои, по пути весело рассказывая о новых веерах и о своих птицах. А наедине – обнимет, опустит голову ему на плечо, тихонько выдохнет: «Я скучал, А-Чэн». Думая об этом, Цзян Чэн, бывало, почти как наяву чувствовал сладкий аромат благовоний – иллюзия даже перебивала едкий запах крови и пепла. Не Хуайсан каким-то чутьем ведал, насколько ему не хватает объятий, и в каждую встречу находил время, чтобы отпустить всех слуг, закрыться в покоях и не выпускать его из рук, расплетать волосы, словно невзначай касаться кожи краем рукава. Гладкий, нежный шелк, пропитанный сладостью. Так было, есть и будет, и Цзян Чэн об этом помнил бессонными ночами за счетными книгами, помнил на изматывающих тренировках с адептами, помнил каждый миг из всех тех дней, когда восстанавливал клан. Он знал: трудно сейчас, но выдастся время, и широкие рукава укроют его от всего злого… как защитное поле, защищающее не только от внешней опасности, но и от горькой памяти и боли внутри. Он не обсуждал с Не Хуайсаном ничего сокровенного, да и почти не говорил, предпочитая слушать о рисунках, птицах, о том, что наставница в мастерской приняла в ученицы новых девушек, и они отлично вышивают… о том, какие узоры вошли в моду, и какими нитями можно вышить лотосы, чтобы они выглядели, как живые («хочешь, А-Чэн, я для тебя вышью?»). Слушал бы о чем угодно, чтобы только заглушить воспоминания, не будить в памяти голоса, которых больше никогда не услышит наяву. Многие удивлялись, почему глава клана Цзян, прославленный воин, один из лучших охотников, добродетельный правитель, водит дружбу с вторым молодым господином Не, таким изнеженным, пустым человеком, который даже не был на войне. Цзян Чэн отвечал на вопросы уклончиво: мы учились вместе – ладить нужно со всеми представителями великих родов, по душе они или нет – нам просто не из-за чего враждовать. Если Не Хуайсан скрывает, что придумал вышивку, позволяющую узнать хоть что-то о пропавшем без вести человеке – значит, это его право молчать, значит, о его изобретении должны знать только в родном клане. Да еще Цзян Чэн видел, как зачарованный узор меняет цвет: если нить стала траурно-белой, тот, кого ищут, умер, а если красной – жив. Бледно-розовой – потерял много энергии, темно-бирюзовой, как морская волна – жив и здоров, но лишился памяти. Не Хуайсан до сих пор молчит и о шифрах, которые придумывал для разведчиков Цинхэ Не, и о составленных ядах. А раз он предпочитает выглядеть слабым и беззащитным, Цзян Чэн тоже не признается, что знает что-то, неизвестное остальным. * - Если хочешь, можешь прийти ко мне ночью, - тихо сказал Не Хуайсан, бережно касаясь кончиками пальцев затылка Цзян Чэна, осторожно массируя, будто зная, что после бессонных ночей именно здесь болит больше всего. - М? Зачем? – не сразу понял Цзян Чэн. - Каждый раз, когда я тебя обнимаю, у тебя такой вид, будто ты долго ходил по пустыне и, наконец, добрался до воды, - вздохнул Не Хуайсан. – А-Чэн… не беспокойся. Нас никто не потревожит. И даже если мои люди увидят, что ты идешь ко мне, они умеют держать язык за зубами. Помнишь, как зимой в Гусу было холодно, и мы спали вдвоем в одной постели? - Мы были такие смешные. Могли же согреться энергией, - хмыкнул Цзян Чэн. Воспоминание о прошлом грело душу. «Какие мы были беззаботные, веселые… не думали ни о чем…». - Энергией совсем не так, - Не Хуайсан покачал головой. – А-Чэн, когда тебя нет рядом, я так скучаю по тебе!