Наш слуга

Несколько дней назад

      Госпожа Камисато сообщила мне о том, что желает видеть меня в своих покоях.       Тогда я не особо понимал в чем главный смысл этого странного приглашения, тем более при посторонних лицах, но строгость её лица в тот момент, была настолько выразительной, что я банально не мог противиться её прямому приказу.       Я, Тома — преданный слуга клана Камисато, что верой и правдой служит двум господам, вот уже несколько лет.       Я всегда начеку, и всегда знаю, чего хотят мои хозяева, так что смею заверить, что свою работу выполняю на все сто!       Но в этот раз… я действительно был ошеломлён, ни секунды, не понимая ту, с кем прожил целые года.       Ночь.       По прибытию в покои госпожи, я начал слушать её веление.       Слова из утонченной особы кем являлась госпожа Аяка были отнюдь не про вышивание или стратегические планы на будущее.       Она скорее рассказывала мне историю, далекую историю о своем брате, которую никто, даже его самые близкие подчиненные не знали до сего дня.       — Мой брат предпочитает мужчин.       Эта фраза распростёрла недопонимание между нами.       Я строго на неё посмотрел, вздохнул, что есть сил, прекрасно зная о таких странностях в людях, но впервые осознавая, что подобное вообще практикуется человеком, которого я знаю уж слишком давно.       Я как будто узнаю о новом человеке из уст чужого.       — Я хочу, чтобы ты помог ему, Тома.       И чем же я таким смогу помочь?       Ясное подозрение подобралось в мои мысли, дельно хмурясь.       — Стань женщиной для моего брата.       Честно говоря, я до последнего не понимал значения этих слов даже когда госпожа раздевала меня, а после наряжала в более просторную, но довольно громоздкую одежду.       Её длинное кимоно аккуратно ложилось на мои плечи.       Губы пастельно украшались в алый цвет, пока я все смиренно сверял все за и против.       Госпожа действительно решила приготовить меня под стать женщины для своего брата?       Она действительно желает, чтобы я стал его любовницей?       Сомнения раз за разом проскальзывают, но юный взор той, что носит и без того тяжелый груз ясное дело говорит мне об одном: «Ты обязан помочь.»       Я уже давно поклялся ей в служении.       Нет, всей семье Камисато своим телом и душой.       Да, сейчас я принаряжаюсь в женскую юкату, крашусь и чувствую на себе удушение пояса исключительно из-за своей абсолютной преданности, которую пошатнет лишь моя смерть.       Но почему-то… именно сейчас я просто немного волнуюсь?       Честно говоря, до этого я не особо состоял в отношениях.       Ни девушки, ни парни.       Только я да работа, уборка, стирка.       В отношениях за работу — именно так меня называли в свое время, а я был и не против.       Какие вообще могут быть отношения с противоположным полом, когда посуда не помыта, а сад не очищен от осенних листов?       Я невыносимо вздыхаю.       Аяка смотрит на меня с упреком, ведь так я могу испортить наряд.       Я моментально выровняюсь, стою как вкопанный, даже не зная как себя толком представить господину.       Мило спародировать ему женский голос?       Или вовсе сыграть в недотрогу как в театральных выступлениях?       Что мне вообще нужно сделать?       Что это за: «Просто превратись в женщину, Тома?»       Пока я думал, госпожа быстро заканчивала с приготовлениям, оказывая мне определенно безмерную честь, будучи лично приготовлен таким высокопоставленным человеком к брачной ночи.       Она оценено на меня смотрит, ищет в каждом изгибе то, что может не понравиться её брату, но, как и всегда вместо упреков я вновь и вновь вижу её светлую и нежную улыбку.       Ту, за которую я готов всегда бороться.       — Позаботься о моем брате, Тома.       Напоследок — счастливое напутствие.       И я шаг за шагом слышу звонкий отзвук гэт по деревянной поверхности пола, вместе со смещённым звуком моего сердца.       Никого нет.       Ни охраны, ни прислуги.       Только я, ночь и госпожа, что придерживает меня аккуратно за руку дабы я не свалился с неудобной женской обуви.       А ведь однажды........и самой госпоже придётся прожить то, что сейчас обязан пережить я.       Мои щеки загораются в румянце лишь при одной мысли о том, как же красива будет моя госпожа.       Дверь покоев отворяется.       Аяка остается за дверью, а я собственно захожу медленно во внутрь, рассматривая до боли знакомое убранство комнаты главы клана.       Аято стоит поодаль.       Как всегда, занят работой, а ведь ночь на дворе была настолько поздней, что нормальные люди или спят, или как минимум заняты отдыхом.       Камисато Аято был абсолютно далек от банальной человеческой натуры. Да ему подвластны смех и радость, но его переработки абсолютно всегда выходили за рамки обыденного.       А теперь…то осознание, что он, прямой глава и наследник клана не может продолжить линию из-за предпочтений к своему же полу просто на просто шокирует.       Аято казался тем, кто всегда сделает абсолютно все для клана Камисато, но сейчас… сейчас он поступает абсолютно эгоистически к чему я тут же притупил взгляд, не зная, что толком сказать ему в своем убранстве.       Я должен молчать.       Я обязан молчать.       — Так Аяка рассказала тебе?       От меня ничего не последовало.       Аято лишь вздыхает, очень тяжело, очень надменно, отбрасывая ненужный хлам в руке, а после попросту делая несколько шагов ко мне, чуть приподнимая за подбородок.       Он слишком близко.       Его уста, дыхание, взгляд томных голубых глаз, что отдавали небольшой сиренью.       А тем временем я, полностью разукрашенный, одетый в лучшие убранства, которые можно сыскать.       — Господин… Ая-то. — невольно срывается с приподнятых губ украшенных алой помадой.       Это приводит белокурого в чувство.       Он мгновенно отходит от меня в сторону, вынуждая впасть в некую немилость.       Неужели я ему не понравился даже в таком образе?       Что же тогда делать?       Бросится в костёр?       Он отворачивается от меня подальше.       Ему невыносимо, мерзко, будто бы я это не я, а какое-то чудовище, от которого его рассудок помутнел.       Мои ноги сами делают шаг вперед.       Но господин не смеет дать мне прикоснуться.       — Ложись.       Холодно произносится из его уст.       А если я не услышал первый раз, то второй раз он проговорил это абсолютным приказом с вкраплением повышенного тона.       Я…не смею ему отказывать.       Аккуратно пройдя к ложу, я медленно снимаю с себя цветное хаори, оставаясь в уже более приземленной юкате для сна.       Губы чуть сжимаются, поедая горькую помаду.       Одно лишь осознание того, что мы сейчас будем делать вводит меня в небольшой ступор, пока властная рука не бросает меня прямиком вниз.       Я чувствую, как он навис надо мной всем своим телом.       Чувствую, как его тяжелое дыхание упирается мне в шею, вдыхая запах бархатной весны — одних из достопочтенных духов в Инадзуме.       Меня пробирает дрожь, смущение, тяжесть от всех этих нарядов, что сковывают движение на нет, а также то, как что-то неестественно упиралось мне в ягодицы.       Чуть поёжившись от невыносимого положения, я довольно быстро понял, что вызывало самое большое неудобство во всем этом, к чему просто на крепко сжал атласную ткань ложа, даже не зная, что сказать ему.       Возмутится?       Бросится прочь?       Сказать, что это абсолютно неправильно?       — Тома… — в правом ухе раздается его пронзительный тихий шепот.       Я чуть закусываю губу, смиренно склонив перед ним голову будто бы позволяя делать все, что ему вздумается.       Лично Аято воспринял это так, приподнимаясь, чуть отодвигая невыносимое кимоно, позволяя лицезреть обнаженные части тела.       Его пальцы начали проходить вдоль.       Вечно холодные из-за отсутствия нормализированного кровотока. Будто бы змеи, что ищут куда бы спрятаться от невыносимой погоды, все же найдя то, что они искали изначально.       Я изумленно чувствую, как его пальцы начинают входить.       Всем свои телом я вжимаюсь в кровать, пока он то и дело аккуратно отодвигает стенки анального отверстия, чтобы в итоге войти в абсолютно ни к чему неподготовленного меня.       Живот моментально разрывает.       Крик приглушенно обращается в постель, а талия послушно благодаря поводырю выгибается на встречу.       Мне чертовски больно.       Господин не решает сбавлять темп вхождением, то и далее вдалбливая в меня свой половой орган, приглушенно стонав в мое ухо, наряду с хлюпающим отзвуком.       Его пальцы внезапно подбирают мою прическу в причудливых заколках госпожи Аяки, используя тем самым её в качестве основной опоры для продолжительного быстротечного полового акта.       Он толкает свой член в меня все дальше.       Расширяет по инерции под стать своему половому органу, пока я просто не могу сдержать болезненные отскоки и того, что это просто невыносимо.       В голове туманится.       Я чувствую, как расширенное нутро начинает переделываться под стать своему господину, вынуждая меня банально привыкнуть к этой боли.       Пересилить себя, чтобы стать с ним по настоящему единым.       Сбитое дыхание, наряду с мычанием приглушенно отдается в ткань постели. Господин не позволяет мне отдышаться.       Держит властной рукой лицом в постель, заставляя слюнявить тем самым дорогие ткани.       Я…просто сойду с ума от этой пытки.       Это и есть мой первый раз?       Как же…       Все началось достаточно быстро и закончилось точно также.       Его сперма заполнила меня до краев, от чего жгучее чувство еще долго находилось со мной, вместе с болезненными оттеками между ног.       Он слез с моего тела.       Смотрел на свою ужасную работу в виде потрепанной юкаты, кровавых очертаний то тут, то там, и мои небрежные длинные волосы, что запутались в дорогих украшениях юной госпожи.       Я был испорчен.       Вздрагивал словно котёнок, дышал сбито будто бы пережил сотни, а то и тысячи наказаний плеткой.       И один лишь мимолетный взгляд на моего господина дал мне понять то, что я абсолютно не знал этого человека.       А возможно даже не пытался понять.       Кое как выйдя из покоев господина, меня… побитого «идеальным» вечером в коридоре встречает сияющая госпожа Камисато.       Её святой образ даже сейчас, при виде меня нисколько не перестал сиять.       А я, словно прокаженный пёс, просто на просто падаю к её ногам, не в силах более держаться на плаву.       Видимо тренировки с копьем были не зря, и я смог пройти хотя бы такую дистанцию, чтобы добраться к ней.       Аяка садится на корточки перед лежащим трупом в лице меня.       Её тонкие пальцы подбирают мои румяные щеки, чуть убирая с лица неестественные для этих краёв златые пряди.       В этот момент я, наверное, впервые за свою жизнь смог лицезреть её святой образ в такой близи.       Её извечный холод в руках, что порой кажутся будто покрыты инеем.       Её томный голубоглазый взгляд с коркой небольшой сирени.       Такой же как и у него.       — Тома, ты хорошо справился с задачей, но этого ещё мало. Знаю, тебе было тяжело, очень тяжело, что ты был готов закричать, позвав тем самым слуг и стражу. Однако ты смело держался до последнего, не позволяя чувствам взять вверх.       Её маленькие пальцы приглаживают слезы, что растеклись вдоль пылающих щек.       — Тома…       Повторяла она мое имя в мягкой тональности.       Госпожа скрепляет наши губы в едином, нежном поцелуе, что застает меня полностью врасплох.       Именно я — Тома, украл первый раз своего господина, и именно я — украл первый поцелуй своей госпожи.       На её щеках выступает легкое смущение, пока на устах играется игривая улыбка того, что предстоит нам пережить в далеком при далеком будущем.       — Ты наш слуга, Тома.       Спустя некоторое время моя тайная работа личной ночной бабочки господина стала обыденным делом.       Да, до последнего мне было больно, невыносимо, а желание сорвать свой голос было абсолютным, но… я знал, что это был секрет моего хозяина.       То, что я не смогу открыть никому.

И то что я не смогу открыть и про себя.

      Именно поэтому, сегодня ночью и до скончания веков…       Я буду снимать с себя шелковые ткани, открывая господину сделанные лично им алые шнуры на моем изуродованном теле.

Ведь я

всего лишь слуга.