Чувства.

Руку неприятно все же жжет, но он не отпускает из руки горяченький уголёк, и второй держит найденную доску, где он ее нарыл зимой, да и в своем то, богом забытом районе - непонятно. Сидит где-то под деревцем, напевает себе под нос мелодию одной известной песенки, и неровными линиями что-то выжигает. Не любит парнишка чувства, особенно на своей шкуре, а с появлением Антона в их так называемой банде, так и подавно. Застрелиться, мать его, готов. Мамаша его чудная, хотя это еще мягко сказано, ситуацию никак не улучшает, только хуже, блядь, делает. Снова мальчишка сбежал из дому, ибо слушать звуки слияния не очень приятно, знаете ли. Психика бедняжки уже давно расшаталась, когда тот еще в детстве в комнату пьющей матери забежал, что с него тогда можно было взять, глупец еще тот был, а с первым походом в школу его Ромка то к себе под крыло взял, воспитал и даже денег на булки давал, когда мать всю крошечную зарплату на свое побухать тратит. Если быть уж настолько честным, то юноша не очень рад новому члену рядом с ними, если и раньше это чувство донимало его, то явно реже, и его легче было спугнуть и занять свои мысли чем то другим, да и происходило это обычно дома, так что, как считал он сам, все было в порядке вещей. Пока не пришел он, враг всего народа, Петров Антон. И пусть сначала их затея была это вообще-то избить его в лесу, то Пятифанов зачем то остановил жирдяя, угрожая ему, что если Антошка не согласится эту конченную маску надевать, то Сема сам поскачет. И Зайчишка то оказался острым на язык, да так, что кажется свинья больше ни в жизнь свой авторитет в школе не поднимет. Да и кажется все девчонки на него глаз положили, когда тот себя в искусстве проявил, даже гадюке Катьке захотелось, чтобы ее нарисовали, но после отказа, та, кажется, разобиделась, да так, что после этого еще два месяца Антошку по полной задирала. То подножку подставит, то тетрадку порвет, или же наклеит на спину бумажку с надписью «Ударь меня!». Зато Полинка и его друзья уйму рисунков получили, да со всяких разных ракурсов, Ромка даже один себе прибрал, сразу после помогая его "искать", слишком уж неловко было от того, что так сильно понравились ему каракули Петрова. И ладно уж эти девчонки, но то, что и Ромка ему больше всего времени и внимания уделять стал, и это сильно выбивало Бяшу из колеи. Да и стало немного обидно получать в свой адрес: «Че, мы теперь одну на троих будем курить? Не, Бяш, ты как нибудь сам, и кто успел, тот и съел, извиняй уж.» И ведь позволял все таки Антону всю-всю свою сигарету выкурить, ни одного замечания не делал, терпеливо ждал, и новую доставал, а потом снова любовался им. Столько заинтересованности во взгляде Пятифанова Бяша не видел никогда. И с какой ведь нежностью смотрел, приторно сладкой такой, тянущейся, словно сладкая вата, недорогая и большу-у-ущая такая! Хотелось украсть ее, умять за один присест, да и запомнить бы именно такой взгляд, а еще, вот бы он так на другого смотрел, на того, кто отчаянно добивается хотя бы немного признания за все годы дружбы, а того как не замечали, так и еще больше забили. Хотя Бяшка все так-же носит для Ромыча ярлык «Лучший друг», и если уж обсуждают главаря, то и о нем упомянуть не забывают. Честно да, Бяша испытывал некую неприязнь к Антону, потому что, мать его за ногу, завидовал, и даже не только тому, что тот у Ромы за несколько дней на первом месте оказался, а даже его весьма привлекательной внешности. Острый подбородок, красивые скулы и выразительные глаза. Особенно его бесило, когда Рома его по волосам треплет, хотя они наверняка мягкие, будто пушок. От этого брови невольно скатывались к переносице, а настроение падало. Конечно осознать свою собственную симпатию к Ромычу было делом времени, но от осознания захотелось разбить свою голову об асфальт, он ведь даже ничего такого и не сделал, чтобы влюбить в себя бедного бурятенка, который уже от жизни по полной настрадался. Дыхание сбилось, а рука непроизвольно сжалось, сердце вместе с ней, потому что он чувствовал великую обиду и несправедливость, почему так? Хотелось рыдать, от этого подкатил ком к горлу, не получалось сглотнуть, да и не хотелось уже, устал все в себе держать и скрываться. Слезы покапали на снег, одним лишь лёгким движением выбросил досточку в снег, и атрибут «Рисования» полетел за ней. Бяша встал, тихо отряхнувшись, и попер куда глаза глядят, лишь бы не домой, а к Ромке уже как то и не хотелось. А на снегу так и осталась лежать небрежная надпись. Зачеркнутое «Ревнос», оказалось резко перекрыто словом «Чувства»...