зона комфорта

Больше всего хотелось сэндвич и восемь часов здорового человеческого сна. — Лабу сделал? — Пф-ф, о чем ты. — Паркер пинает камешек носком кеда, небрежно поправляет сползшую с плеча лямку. Питер подмечает, как он едва прихрамывает на правую ногу. — Отхватывать десять на одного в подворотне неподалеку от Третьей Авеню куда интереснее основ инженерной проги, ага? О Боже. Питу хочется биться головой о стенку. Да хоть прямо вот здесь — подойдет сейчас к выкрашенной в абрикосовый стене кампуса, разгонится хорошенько и… — Ты мог просто позвонить, чувак! — шипит он вместо этого, и о. Эта улыбка. Эта чертова кривоватая, небрежная, совершенно по-скотски безответственная, с этими ямочками на щеках, изгибом верхней губы, такая, господи, такая… идиотская-идиотская-идиотская улыбка! — В твоей вселенной уже придумали телефоны? — Ха, вот это шутка, ну даешь, — кривится Паркер. — Может, ну его, это народное мстительство? Стенд-ап по тебе плачет, дорогой. Дорогой, ага. Пит сглатывает и думает о лабораторной, которую презентовать через два с половиной часа, о том, как бурчит в животе — минут двадцать как ланч, надо бы заглянуть в столовку, — что пару функций по-хорошему надо бы переписать, убрать избыточные промежуточные переменные, оптимизация это здраво, совершенно здраво в отличие от того, что сейчас творится у него в голове. Что, если бы они застряли с ним тут на пожизненно? Чушь какая. — Тише ты, мало ли кто уши погреть захочет. — Молчу-молчу-молчу. — Паркер поднимает в воздух ладони, вдруг обскакав его в два длинноногих шага и преградив собой путь. Питер тут же останавливается на месте, как вкопанный, и в голове у него звенящая пустота. Ветер шумит в яблоневой кроне над их головами. Вдалеке — какофония разговоров, там живет кампус. Перерыв на ланч, бледные студенты вышли погреть на солнышке двухнедельные синяки под глазами. Напротив солнце играет в его карамельных радужках. Питер замечает на носу одну веснушку. Другую — над левой бровью. Десять секунд, двенадцать, двадцать две. Ну, что-то же будет сейчас? Должно быть? — Я… — Паркер мнется. Питер молча нервничает и ждет, пока сердце бьется где-то в желудке. Паркер вздыхает и складывает брови виноватым домиком: — Мне неловко говорить с людьми по телефону? Питер вскидывает брови, не успев сдержаться. Серьезно? Нет, постойте, серьезно? — Я полагал, на меня это не распространяется? — Но ты же человек! — Мы с тобой один человек! Паркер театрально вскидывает руки и выпячивает свою и без того пухлую нижнюю губу. Питер мельком замечает это и чувствует острое желание облизнуть свои собственные пересохшие губы. Может, и правда бальзам, чем черт не шутит… — Ты прекрасно знаешь, что это не так. Не совсем так. — Вселенная бы с тобой поспорила. — В жопу вселенную, — вспыхивает Паркер. Питер теряется, пытаясь сложить вместе кусочки пазла, но ни один не подходит к другому. И как это прикажете понимать, «в жопу вселенную»? Это он выражает таким образом свое глубочайшее негодование по поводу того, что застрял здесь пленником, или…? Или. Питер боится никогда не узнать, что там за этим «или», но еще больше боится, что однажды узнает. Паркер отвлеченно следит за мимопроходящими людьми, трет рукой шею, топчется на месте и ковыряет ногтем многострадальную лямку рюкзака — долго, но у Питера для этого достаточно терпения, — пока наконец не решается: — Завтра айда вдвоем? И это так тихо и неразборчиво, что Питер едва ли слышит — пожалуй, что только из-за сверхслуха и различает в этом бульканье отдельные слова. Но остановить улыбку уже не в его силах. Он пинает Паркера в плечо, пытаясь собрать в кулак остатки стремительно тающей злости хотя бы из принципа, и чуть ли не бежит от него, пряча лицо за воротом куртки. Ему вдруг становится до жути весело, хочется летать, прыгать, хохотать во весь голос и творить глупости, за которые потом обязательно будет до смерти стыдно. — Так это «да»? — с любопытством спрашивают из-за спины, и Питер, не сдерживаясь, смеется. До конца перерыва еще двадцать семь минут.