Измученный вальс

Вода медленно струилась по ступеням, смешиваясь с грязью и напоминая разводы крови, густые и свежие. Вход в старый оперный театр был завален после устроенной несколько лет назад мясорубки и последующего погрома, но Камилла заблаговременно отправила людей, чтобы его расчистить, и теперь неспешно пробиралась внутрь. Пульсация жизни давно покинула стены здания, пропитав их ужасающих масштабов трагедией – не осталось ни единой доски, которую бы смерть здесь не омрачила. К тому же, прохудилась крыша, и в такие дождливые ночи как сегодняшняя вода беспрерывно неслась вниз. Женщина раздражённо вздохнула – несколько случайных капель скатились от виска к подбородку, и она торопливым движением смахнула их с лица. Это её город: и Пилтовер, и Заун она держит в твёрдо сжатом кулаке ни одно десятилетие – нет ни единой действительно достойной внимании персоны, сумевшей бы вырваться из-под неустанного наблюдения. Но та встреча… ещё один раздражённый вздох: женщине кажется, что её шаги – тихий стук металла о загнивающие доски, – слишком громкие для здешней пустоты. Она помнит то, как впервые увидела его жертв – сама, лично, не поверив на слово очевидцам, и помнит то, какой горклый ожог четыре трупа оставили в памяти. Че-ты-ре. Картина, представшая пронзительной синеве её глаз, поражала своей смертоносностью и витальностью одновременно – давно отвергнутая человеческая часть её согнулась в отвращении и захлебнулась ненавистью, но другая, восприимчивая и вечно ищущая, на мгновение пронзила всеохватность страсти, с которой увиденный кошмар был сотворён. То было представление, постановка для всех страждущих и случайных очевидцев, но Камилла восприняла её на свой счёт, обрекая себя на проигрыш, один из немногих в её долгой жизни. Тогда она считала творца бесчинств всего лишь душевнобольным, которого можно и нужно устранить, потому переходила от информатора к информатору, рыская в крупицах тут и там будто бы нарочно брошенных зацепок не подозревая об уготовленной ей же ловушке. Ведь всё, что было у неё в действительности – его неизменный почерк. Ни имени, ни описания, лишь результат и пространные наводки, которые в конечном счёте привели в заброшенный театр. В театр, по которому теперь она шла в одиночестве и в котором выжила лишь чудом когда-то в прошлом. Бессонные ночи, бумажная волокита и непомерно завышенные суммы, отошедшие миротворцам для участия в, как выяснилось после, суицидальной миссии… она помнит всё словно вчера. Хорошо, что тогда люди клана не пострадали. Практически. Спас ли Камиллу тот факт, что она не вписалась в его modus operandi? Почему он оставил её в живых? Она поднимается на пустую сцену — описывая бедрами дугу, как всегда изящно и величаво. Воспоминание, зрелищные и пёстрые, полыхают с новой силой, когда голубой свет падает на то место, откуда он отправил первую из череды пуль. Но прежде... как и годы назад, на ум приходит нота. Одна нота — удар длинных пальцев по клавишам привёл в движение её сердце так, будто это не просто исторгаемый инструментом звук разрезал помещение театра, а россыпь гильз упала на кафельный пол. Медленно, одна за одной, вибрируя после столкновения и привлекая внимания невольных зрителей. Принуждая задаваться неудобными вопросами — где же выстрелы? Почему есть только иллитерат, но не первопричина? Одна нота — так лопается гранат. Переспелый, исторгает из себя зерна в мир, с треском и хриплым стоном. Мир сужается до этого, одного-единственного звука, резкого и неожиданного, а после сквозь пространство продирается пощечиной возвращающий в реальность запах, ещё более насыщенный, чем та самая нота. Одна нота — так точный удар бьёт в солнечное сплетение, заставляя забыть о ровном дыхании и вспомнить то, что было десятилетия назад. Её последний танец. Тогда они и начали. Их противостояние было театрализовано интенсивным в каждом жесте, выстреле и взмахе лезвия. Смутное чувство заведомого проигрыша не оставляло Камиллу с той секунды, как сработала первая из ловушек, и чем больше она всматривалась в маску человека, так искусно заманившего её в паутину, тем больше уверялась в том, что её собственные сильные стороны, стремление и упорство, сыграли с ней злую шутку. Впервые с того дня, как трагически оборвалась жизнь брата, она была марионеткой в чужой тщательно поставленной пьесе… гадкое чувство с привкусом желчи. Уязвляющее гордость. Заставляющее возвращаться мыслями в тот день снова и снова, гадать и анализировать каждую из доступных деталей. Тревога пригрелась как змея в ту секунду, когда Камилла Феррос проиграла и осталась в живых — непростительная дерзость, заставившая пообещать себе, что следующая встреча окончится иначе. Но… на её стороне были ресурсы, деньги, время. Из результатов же — воспоминания о поражающей воображение своей кровожадностью и элегантностью схватке. Он не походил ни на одного из её противников — ни до, ни после она не встречала никого ему подобного. Не только из-за беззастенчивого наслаждения смертью, выверенности каждого движения и полного контроля, но и потому, что он по прихоти своей пощадил её, превратив жизнь в бесконечный поиск и его самого, и ответа на вопрос «почему?». В её сердце давно нет места сомнениям и любым другим чувствам, но после встречи с Золотым Демоном в нём поселился хаос, конец которому может лежать только в гибели. Его гибели. Камилла неспеша обходит сцену, последний раз осматривая кожей знакомое ей побоище, и возвращается к выходу тем же путём, так и не заметив оставленные для неё четыре цветка лилий на самом краю сцены.