attachment

если говорить откровенно, Гоголь совершенно не мог похвастаться ранимостью или, тем более, привязанностью к другим. он никогда не боялся начинать общение с людьми, будучи уверен, что они быстро ему наскучат и будут, ну, максимум мышкой бегающей в колесе – так, забавно, но ничего особенного. Достоевский, пусть и та ещё крыса, был другим. Демон, как прозвали Фёдора, первый человек, что смог понять Николая. последний и сам путался в своих мыслях, но друг смог разложить его мысли по полочкам так, что попал в самую точку. это удивляло, восхищало и, самое страшное, заставило привязаться к брюнету. Гоголь не соврёт, если скажет, что Дос–кун единственный человек, который его удивил, заставил ждать встречи и разговоров, пытаться привлечь внимание, улыбаться самой искренней улыбкой, что была в его арсенале. когда всё вышло из под контроля белобрысый не знает, но, возможно, уверять себя в том, что это временный интерес, было плохой идеей. из-за этого он упустил тот самый момент привязанности, в который, стоило сбежать, исчезнув ровно в момент его возникновения, при этом забрав с собой максимум возможного общения, без вреда для самого себя. теперь же, Гоголь зависим, его отчаянно тянет отправится вслед за другом, прихватив Сигму, авось, его способность поможет, и ни за что не дать Фёдору пострадать или, что ужаснее, умереть. при мысли о последнем, Николая будто окатывало ледяной водой. так было и в тот момент, когда в белобрысую голову пришла поистине гениальная идея. единственный способ избавиться от такой зависимости и вновь обрести свободу – совершить то, что пугало больше всего, убить собственного друга. Гоголь, разумеется, раньше тоже убивал людей, но сейчас это совершенно другое, это не какие-то незнакомые главы компаний или кто-то подобный, от мысли о которых хотелось громко зевнуть, нет, это был действительно важный ему человек. и этот человек был всё ещё умён и опасен, над планом пришлось знатно подумать и множество раз словить себя на мысли "что я творю?". спасение Сигмы прошло гладко, Николай был полностью спокоен и уверен в своих действиях. перед встречей, белобрысый вновь почувствовал это знакомое, ледяное чувство, лёгкая тряска окутала всё тело, но позволить себе слабость в тот момент, когда всё уже решено, было нельзя. выхода нет. вариант всего один и, отказаться от собственной, такой желанной свободы, просто невозможно. Гоголь, желая скрыть свои истинные чувства, вновь играл роль шута. опять. Достоевский, конечно, это просёк, сомнений не было. но, что бы там ни было, игра началась, и клоун заранее знал, кто выйдет победителем.