cascade.

с каждой осенью в её жизнь приходило разочарование. каждая осень была грустью, тоской и пасмурным утром за скучными завтраками, сползающими с лодыжки носками — белыми-белыми — потому что мама была идеальной. и хотела, чтобы сумин была такой же. таких историй миллионы: о потраченном шансе — чужом, конечно же — о родителях, эгоизме, жизни, у которой только обертка сладкая. сама жизнь, если честно, ну такое. расписанные завтраки, подобранная одежда, оценочный взгляд, чтобы она выглядела так, как ее когда-то задумали в своей голове. сумин не делит жизнь на “идеальное” и “неидеальное”, не делит все на черное и белое, иногда кажется, что она вообще не умеет делить. смотрит пустым взглядом на доску, где постоянно ищут этот x или y, а потом вздыхает. найти бы себя для начала, а потом искать уже что-то другое. или искать себя в ком-то другом. она не хотела. не хотела, чтобы кто-то врывался в ее мир с ледяным дождем, не хотела, чтобы деревья — красно-желтые, грязно-зеленые, лужи, в которых отражается твоя надежда — приносили с ветром запах первой любви. но ее не спрашивали. сбили с ног на скейтборде, оставив на коленке и бедре кровавый след. все, что она помнит: короткие белые волосы, желтый оттенок, будто у цыпленка, яркая заколка с левой стороны и улыбка. ладонь была теплая. и сама она тоже была теплой, как горячий чай или легкий поцелуй в щеку на прощание. у нее были кольца на безымянном и большом пальце, дырявые джинсы. еще она принесла с собой запах персика. такого, как у бальзамов для губ. было сладко. еын приехала в их город из шумного сеула, привезла с собой огромные розовые наушники. кто-то шутил, что она явно сейлор мун, танцующая под песни твайс где-то в солнечной комнате у себя дома. сумин нравится. еын и сейлор мун. хотя венера в детстве нравилась больше. они будто были похожи, только у сумин во рту горечь, кровавый язык, зажатый между зубов и молчание. мать всегда говорила, что нужно уметь молчать. к сожалению, сумин так и не научилась правильно разговаривать. — как твоя нога? у еын низкий голос, а рука теплая. сзади за спиной, когда сумин оборачивается, чтобы посмотреть, светит солнце. обрамляет эти желтые волосы мягко-мягко, словно боится, что в этих лучах можно утонуть. знать бы, что сказать. что ответить. она зажимает между пальцами лист тетради (тинт на вкус как сухая краска), хочет убежать. спрятаться. деревья шелестят. открытое окно, развивающиеся шторы, резкий поток ветра, чтобы, наконец, сделать вдох. и ничего не сказать. дома тихо. дверь хлопает, и тишина раздражает. пустота выедает. сумин тошнит. не помнит, что ела на завтрак, что на обед — тоже, а ела ли вообще? облака на небе густые, наверное, дождь пойдет. сумин бы поплакать, чтобы стало лучше. под кроватью спрятана манга, а еще сообщение от еын в какаотоке. “я сделала что-то не так?” — не сделала, — в тишину, в подушку, в себя, — делаю не так все только я. наверное, она раньше никогда не влюблялась. а тем более, вот так с первого взгляда. не зная, любит ли она клубничное молоко, острую еду и какие книги читает. вдруг ей не нравится литература, зато она хорошо разбирается в физике. интересно, а она читала когда-нибудь о такой глупой-глупой семнадцатилетней любви? наверное, нет. хотя многие об этом пишут. телефон освещает полкомнаты, сообщение остается непрочитанным, сумин снова кусает губы. привкус персика. привкус крови. печали. и громкий звук упавшего на лицо дисплея. блять, сообщение прочиталось. блять-блять-блять. а что делать? печатает... “все хорошо, просто я-” стирает. “знаешь, у меня не очень хорошо получается разговаривать с-” стирает. “все нормально” — пустое и такое же глупое, как ее “нравишься”. сумин всегда одна. у нее ни друзей, ни возможности в чем-то признаться. мать целует на прощание в щеку, поправляет выглаженную юбку, закрывает за ней дверь. небо сегодня ярко-голубое, без облаков и тучек. хочется плакать. не смотреть на зажигающийся в чужих зрачках красный сигнал светофора, не оборачиваться, когда велосипедист не успевает затормозить, чтобы проехать. мир всегда вращается, но она хочет, чтобы он наконец-то остановился. — эй, сумин, — еын теплая, — пойдем вместе? — ладно, — ногти белеют, когда она сжимает лямки портфеля, — но я не особо разговорчива. — я знаю, — интересно, а все улыбки такие же сладкие? — но ничего, мне нравится разговаривать. у тебя волосы, кстати, красивые. нет. красивая тут только ты. что-то, похожее на огонь, выжигает ей воздух в легких. жарко как-то. наверное, остатки лета, ковыряющиеся в горле, напоминают об этом. сумин смотрит на красно-желтые листья, сухие ветки, валяющиеся где-то в траве. смотрит на проезжающие мимо машины, потому что боится посмотреть на нее рядом. на ее тонкие запястья или на то, как болтается брелок, что у нее один носок выше, чем другой. от нее веет медом и персиками. странными духами, может быть, это масло. все еще красивая. и заколка яркая. та самая. первое “ты мне нравишься” напоминает грозу, разбитые фонари, раздробленную коленную чашечку или сломленное ребро. сумин тоже сломана, разобрана, молчалива, чтобы казаться идеальной. хороша во всем, кроме жизни. или существования. первое “ты мне нравишься” как потоп в квартире, потерянное кольцо в воде или, может быть, невкусная овсянка. но сумин все равно хочет, чтобы оно было. это глупое “ты мне нравишься, еын”.