Devilish love

С нежных губ, которые словно лепестки весенней сакуры прошлого столетия, алыми бархатными дорожками струится теплая любовь вперемешку с кровью королевской, вырисовывая на фарфоровой коже шеи извилистые и неровные буквы, которые складываются в понятные только лишь одному человеку слова. Окружающие предметы плывут вместе с остатками сознания по наклонной, утаскивая парня в неизведанный параллельный мир. Последний удар под колено выбивает землю из-под ног: белоснежная ткань брюк соприкасается с грязью на полу, состоящей из собственной крови и слез. Падать на колени равноценно очередному унижению со стороны хозяина, потому что не выдержал, вновь пал и вновь показал то, насколько мало сил в нем на самом деле. Выплевывает густую кровь вместе с последними метафоричными остатками былой гордости, что была в нем несколько лет назад. Бордовое пятно растекается по черному мрамору, расплывается в уродливые узоры этой блядской судьбы. По виску течет струя с раны на голове: теплая жидкость скользит по щеке, продолжая путь на подбородке и шее, дополняя уже имевшиеся кривые узоры. Металлический ошейник давит на кадык и не дает сконцентрироваться, окружающий мир давно запустил веселую карусель, мешая поймать телу равновесие, даже будучи на коленях. Ощущение, что проходит примерно вечность, но на деле проходит не больше минуты с того момента, как пес в человеческом обличии пал к ногам хозяина. Ошейник сдавливает сильнее, что говорит о том, что цепь, пристегнутую к серебристой окове, тянут вверх. Стеклянные глаза с трудом находят пару огненных глаз на против. Монстр. Его хозяин. Личный дьявол. Любовь Чонвона к Джею превратилась в десятый круг ада, но не по Данте, к сожалению. Черные смоляные волосы спутались и превратились в непонятную кипу, за которую больно хватает ледяная рука. Так было всегда. Теплота Яна шла в разрез с хладнокровным Чонсоном: в то время, как по венам Вона разливалась бесконечная любовь и верность пса, у Пака словно крови не было вовсе, так же, как и сердца. Холодные пальцы впились в волосы на загривке, заставляя голову младшего пребывать в неподвижном состоянии: в котором их глаза могли прожигать все внутренние органы друг друга. Джей звенит металлом и цепь на ладонь мотает, сокращая длину, тянет медленно на себя, держа за каштановые волосы. Чонвон прекрасно ощущает, как шею металл стягивает сильнее и сильнее, жгучее чувство разливается до самых кончиков пальцев. Как адски хочется сделать вдох, но кровавые губы так и остаются приоткрытыми в неудачной попытке захватит хоть тысячную долю этого чертового кислорода. Но не поможет. Даже с ним он будет задыхаться: задыхаться в чувствах к этому Дьяволу напротив. Голову начинает кружить все больше и больше, в легкие не поступает того, что в данный момент жизненно необходимо падшему. Слуховые галлюцинации настигают, скрипя и шепча крышесносные вещи в голове Яна, словно он сходит с ума, и как ненормальный начинает руками хвататься за ошейник. В глазах лишь мольба и соленая жидкость, что молниеносно растекается по кровавым бледным щекам. Джей душит, Джей убивает. Видеть эти эмоции в глазах младшего для Джея словно наркотик чертов. Отнимать и давать возможность дышать, слышать, видеть, ощущать – Пак желает полного подчинения жизни младшего ему. Цепь в долю секунды соскальзывает с ладони монстра, звонко сталкиваясь с покрытием пола, другой рукой Пак карабин с кольца снимает и отбрасывает ошейник, что падает вниз, оглушая громким звоном металла о мраморные плиты пола. Холодная рука ложится на талию, поднимая рывком худощавое бледное тело. Джей вдыхает в солено-алые губы кислород, лижет кровавые десны, ощущая вкусовыми рецепторами приторный металлический вкус, кусает теплые губы и тянет их клыками, играясь словно парень его игрушка. У Яна веки закрываются, а тело не подвластно никаким командам, что посылает мозг через импульсы. Если честно, то уже давно плевать: плевать на все, кроме этого Дьявола, что терзает его бардовые уста, вытягивая из Чонвона всю душу без остатка. Даже если на грани со смертью в шаге от пропасти, он упадёт в неё еще тысячу раз ради него, ради того, чтобы получить вновь ничтожную часть тех эмоций, что дает любовь к Джею. Любовь к Дьяволу ужасна, словно ты и физически, и ментально полыхаешь синим костром, имея одну опасность: в какой-то момент тебе доставляет мазохистичное удовольствие гореть. Твоя любовь начинает пылать, ее не потушит уже никто и ничего в этом проклятом самим дъяволом мире. Чонвон первоклассным цербером способен в ноги бросаться в каждую их редкую, но незабываемую встречу. Инстинкты собаки просыпаются где-то внутри на периферии подсознания и реальности. Он не шавка уличная, он гордый пёс королевской масти, в жилах которого течёт ручьями небесного цвета кровь: скалится, оголяя заточенные жизнью клыки, если чует неминуемую опасность рядом; когтями землю вспарывает, словно вспарывает наложенные криво швы на глубокое ножевое; рыки утробные из ободранной глотки издаёт такие, что вибрация проходится эхом по хрусталю, который является основным материалом обеденного сервиза. Ян перегрызть горло в секунду способен, сорвавшись с цепи, на которую его посадили. Он хозяина защищает и всегда покорен ему во всех аспектах: он предан ему и предан им. Чонвон предан своей любви. Чонвон предан своей любовью. Пак вдыхает в Яна жизнь, однако назвать это действие поцелуем вряд ли возможно: он вгрызается в добычу, прокусывая губы младшего, отчего вкус алой жидкости чувствуется в на языке ярче. Не человечно это действие вовсе, но Чонвон в ответ на все хитрые манипуляции Пака стонет с болью, выворачивая наизнанку остатки души, потому что ничто не отнимет у Чонвона любви к Джею, ни что не сможет дать и повода для потери верности монстру. Чон просто сумасшедший, съехавший со всех существующих и несуществующих катушек, инстинкт самосохранения давно перестал существовать. Оторвавшись, наконец, от кровавых уст добычи, дьявол руками охватывает Чонвона, давая тем самым опору. Дрожащие ватные ноги идут против воли хозяина, тело валится вперед в крепкие объятия, Вон отдает себя собственноручно в лапы монстра. Падая в пучину желаний на ментальном уровне, он хватается дрожащими руками за покатые родные плечи, удерживаясь на ногах только за счет этого. Ментоловый запах ударяет в голову, раненный измотанно опирается острым подбородком о плечо хозяина и в мыслях благодарит всевышние силы, что тот его не отталкивает прочь, а руки на спину кладёт, очерчивая выступающие позвонки холодными пальцами. Мурашки проходятся по всей уцелевшей от ран поверхности кожи, заставляя испытывать боль в несколько раз сильнее. Голова младшего статично пребывает в одном положении, пока изо рта вылетает никому не заметный азот, совсем никак не скрашивая повисшую колкую тишину. - Ты свободен, на сегодня достаточно. Бархатный голос нежно ласкает ухо Чонвона, отчего дрожь проходит по всему телу, заставляя задохнуться в десятитысячный раз спертым воздухом. Очередная битва проиграна, но на это абсолютно перманентно: свою главную битву он выиграл уже давно, когда впервые встретил Джея. И если бы вселенная дала возможность изменить направление течения своей жизни, Вон ни за что не дал бы этому произойти. Даже сама мысль потерять Чонсона звучит до дикой боли в грудной клетке безобразно и отвратительно. Время плавно течёт сквозь пальцы, словно раскаленное в пылающем костре железо, которое Чонвон пытается растянуть больше, чем возможно на деле: голыми руками хватается за высокоградусную рыжую смесь, переделывая и сминая в новые узоры своих отношений с монстром. И такое творить по идее должно быть до агонии болезненно, словно тело плавится вместе с железом, но Чону не больно ни капли. Осознанность этих действий не сравнима ни с чем, потому что на такие адские пытки судьбы решится только мазохист, коим Чон и являлся. В реальность возвращает ощущение пустоты и отсутствие ледяных рук на талии, а бледная кожа королевской шеи хозяина теряет эту близость с истерзанными губами и измученным взглядом напротив стоящего. Вглядываясь в расширенные до безумия зрачки добычи, Пак отдаляется на расстояние примерно целого метра между, пытливо прожигает черными дьявольскими глазами на сердце Чонвона это ужасное слово «Любовь», после чего родной силуэт растворяется в серой неизвестности широких коридоров замка, оставляя Чонвону вновь лишь разбитую на пару острых осколков душу, которую ему самому придется клеить обратно, и целое кровавое созвездие из многочисленных ран на плечах и фарфоровой шее.

***

- Могу ли я помочь вам чем-то? Звонкий голос разрезает лезвием установившуюся ледяную тишину в помещении, режет словно только что обработанный спиртом скальпель по барабанным перепонкам и вызывает ужасное до тошноты отвращение к самому себе. Отнюдь не короткую копну черных, похожих на солому волос держит вместе резинка, представляя взору молочную кожу шеи и ключиц без единого изъяна и царапины, словно только что застывший фарфор, пока пара прядей, которые короче, небрежно выбиваются из общей картины сумасшедшего художника, спадая на каштановые глаза довольно рослого парня. Взгляд Сону источает некое сожаление и сочувствие, но к черту все это, к черту и навсегда: Чонвон, как преданная собака своего хозяина, обязан уметь зализывать вновь вспоротые раны собственными силами, потому что спасение утопающего всегда дело рук самого утопающего. Нет и не будет никакого смысла тянуть в черную пучину смеси дикой ментальной боли и физической агонии этого ангела, что служит уже достаточно продолжительный временной промежуток Яну: приносит запрещенные новые стеклянные ампулы в черную аптечку с пустым множеством других необходимых препаратов, из глубины которой слышны антагонистические запахи свежих бинтов и пластырей. Обыденность складывалась из морфия и шприцов, убирая на пути все чувства из грудной клетки, исключая лишь одно: кроме преданной любви Чонвон ничего не способен ощущать уже давно. - Спасибо, Сону. Выйди и не беспокой меня до утра. Вымученная еле как улыбка с каплями засохшей крови у рта вызывает страх и это похоже на полную дикость: через адовую смесь боли и любви все равно нести в этот давно гнилой мир маленький лучик света. Ким без каких-либо слов наклоняется на 90 градусов к полу и за пару секунд в холодном помещении становится на одну душу меньше. Сону вовсе не плохой, наоборот хороший парень, и будь бы другая ситуация, возможно Чонвон даже имел хорошие дружеские отношения с ним, но увы, раненный обязан лечить себя сам, поэтому принять помощь чужого равно поражению на поле битвы. Хромая, он преодолевает несчастные пару невидимых, но столь ощутимых метров и ноги теперь касаются ледяной плитки ванной комнаты. Аптечка, шприц и бутылка морфия – это стало определённой константой в его жизни, от осознания этого уста Чонвона касается лёгкая улыбка. Прозрачная жидкость быстро проникает в корпус шприца, наполняя пластик до нужной отметки в миллилитрах. Уверенным и достаточно резким движением игла вонзается в кожу, раствор медленно проникает в организм, пока Ян ледяной рукой плавно давит на конец шприца, вгоняя в себя новую порцию наркотика. Больно. Это больно, боль утраивается и по бледным щекам текут слезы отчаяния. Животный рык раздается из глотки, Чонвон кричит, прокусывая губу, орет, как сумасшедший, все болевые пороги давно пройдены. Джей определенно точно сейчас слышит этот душевный вопль где-то на другом конце здания, до ушей определенно точно доносятся децибелы десятого круга ада Чонвона, но Чонсон дьявол, его прагматичность приносит в этот мир лишь негативные эмоции и ему параллельно на все происходящее, ему абсолютно никак. Только для Чонвона Джей является чем-то неземным и невероятным, тем, ради кого он терпит ежедневные агонии и пожары сердца, потому что у него нет другого выбора. Ян кричит, глотку дерет от ненависти к своей любви и к тому, что ничего не в силах сделать с этим. Самопожертвование во имя любви и отдача всего себя другому человеку, способность давать полную власть над своей судьбой и следование словам только одного определенного человека: агапэ. Чонвон был агапэ определенно точно. Такой редкий и чистый вид любви, что смог погубить его всецело, не оставляя и капли чего-то нормального и общепринятого в его чертовой блядской жизни, помимо служения личному монстру. Собственные крики глушат, рука молниеносно выдергивает иглу и шприц летит навстречу кафелю. Морфий растекается по венам, растекается по всей кровеносной системе организма. Пак сделал из него зависимого дважды: зависимость от любви и от обезболивающего, которое глушит причиняемую любовью боль. Голос ломается, надрывается, звук исходит из самой глотки, переходя в смех. Дикий смех в перемешку с криками отлетают от кафельных стен, ломая все внутренности, прожигая и скручивая. Безумный.