Правила нарушать нельзя

Его касания были нежными несмотря на то, что какой-то капитолиец настоятельно советовал быть пожестче. Его пальцы очертили линию груди, вызывая мурашки по коже, тело невольно расслаблялось от его прикосновений. - Будь я на его месте, не стал был так осторожничать, - чей-то грубый голос звучал недовольно, пробиваясь сквозь туман волнения и расстерянности.        Его губы мазнули по линии скул опускаясь ниже, заставляя сердце биться быстрее. - Но мы заплатили за то, чтобы смотреть, Сидни. Вот и наслаждайся сполна новыми ощущениями.        Его губы ласкали ее шею, лишь изредка он позволял себе прикусить белоснежную белую кожу, чередуя ощущения. Рене, всего несколько минут назад взиравшего на человека перед собой широко распахнутыми от испуга глазами, постепенно отдавалась власти его умелых движений. Без сомнения, Финник Одэйр знал, как следовало действовать наиболее эффективно. Он проводил бесчисленное число ночей в постелях капитолийцев, пожелавших потратить свое состояние на его тело.        Рене не смогла сдержать рваного выдоха, когда пальцы мужчины, нависавшего над ней, коснулись ее там. Однако назойливые голоса на фоне не позволяли отдаться ощущениям сполна. - Девчонка даже не старается, - фыркнула какая-то девица в дальнем углу. - Бес, мы ведь потому и выбрали ее, что она все еще девственница.        Всего на долю секунды губы Финника, терзающие ее шею прервали свою работу, что означало, что и он теперь знал очевидную истину. Однако тут же он продолжил, его горячее дыхание обожгло ее щеку, прежде чем до сознания Рене донесся едва различимый шепот: - Закрой глаза. Сконцентрируйся на ощущениях. Все остальное не имеет значение.        Они столкнулись взглядами всего на мгновение. Рене не знала, что означало выражение лица Одэйра, но это точно было не сочувствие. Нет. Он смотрел твердо, а на лице ни следа на улыбку, но в глубине изумрудных глаз затаилась грусть, быть может даже понимание. Рене приоткрыла губы то ли для того, чтобы что-то ответить, то ли оттого, что его пальцы начали проникновение, но мужчина не позволил ей что-либо сказать, накрывая ее губы.        От этого невозможно было сбежать или отказаться, как и от любого приказа Сноу доселе. Но в этот раз отчего-то не было так страшно, уверенность во взгляде человека, который был пленником ситуации так же, как и ты, вселяла немного уверенности. - Да пусть он тогда хотя бы прикует ее что ли, - последовало очередное предложение. - А вот это уже славная идея, - кто-то захлопал в ладоши. - Финни, ты и сам все слышал, - приторный женский голос обратился к Одэйру, - Не медли, используй наручники.        Финник взирал на Рене сверху вниз еще несколько томительный секунд, прежде чем он отстранился. Без него сразу стало непозволительно холодно. Девушка неотрывно следила за каждым движением мужчины. Длинные и изящные пальцы извлекли из тумбочки связку наручников. - Вытяни руки над головой, - коротко проинструктировал он, отцепляя первые наручники от общей связки. - Сначала ноги, - не согласились зрители.        Рене сглотнула, когда Одэйр молча поднялся, чтобы обойти кровать с нужной стороны. Он кивнул, намекая, что лучше бы ей самой раздвинуть ноги пошире, чтобы не провоцировать наблюдателей еще больше. Ей ничего не оставалось как подчиниться. Вскоре обе лодыжки пронзил холод метала, но словно в качестве извинений мужчина или немой попытке успокоить едва ощутимо провел большим пальцем по голени. Следом надежно были зафиксированы и руки за головой, лишая Рене любой возможности двигаться.        Финник не торопился. Его пальцы, тёплые и цепкие, скользнули по её запястью, проверяя крепость наручников — не ради зрелища, а скорее по инерции, почти машинально. Рене не двигалась, будто замороженная изнутри. Только сердце билось слишком быстро, слишком громко.        Он опустился рядом. Воздух между ними был плотным, вязким. Его тепло мгновенно начало жечь кожу, и в этом жаре не было ничего утешительного — только напоминание о том, что выбора у неё нет. Его ладонь легла ей на бедро — осторожно, словно он прикасался к стеклу, которое вот-вот может треснуть. Он больше не смотрел ей в глаза. И она была ему за это благодарна. — Не буду спешить, — сказал он негромко, почти бесцветно.        Это был не жест доброты, а скорее констатация. Фраза, сказанная не ради неё — ради процесса. Чтобы началось. Чтобы закончилось.        Когда он вошёл, всё тело Рене напряглось, каждый нерв, казалось, запульсировал от ожидания боли. Но он остановился — не двигаясь, давая ей немного воздуха. Его рука едва коснулась её бока, не сжимая, не удерживая, просто присутствуя.        Он продолжал двигаться сдержанно, ровно. Не замедляя, но и не торопясь. Это не было проявлением чувства — скорее, контролем. Как будто он знал, что если позволит себе хоть что-то лишнее, всё треснет — и она, и он, и хрупкое равновесие между ними.        Рене лежала, впитывая каждый момент, как сквозь вату, стиснув зубы, не позволяя себе ни звука. И в этой тишине, в его почти бессловесной сдержанности, было странное, вымученное уважение. Невыносимо чужое, но реальное. Его кожа — горячее, чем воздух в комнате. Пальцы, что иногда касались её бедра, будто случайно, мягко, словно он проверял — жива ли она ещё. Его дыхание, неровное, немного сбивчивое, всё-таки было рядом. Настоящее. Непоказное. Рене не знала, почему это имело значение. Но имело. Потому что за всем этим — за болью, за унижением, за телом, вытянутым и зафиксированным на потеху зрителям — оставалась какая-то ниточка. Тонкая. Почти невидимая. Та, что не давала ей упасть в полную пустоту.        Он начал двигаться ритмично — ровно, уверенно, как будто наконец отбросил сдержанность. Для зрителей это должно было выглядеть как переход: от робкой прелюдии к жаркой страсти. Она чувствовала, как его хватка стала крепче, как пальцы сжимают её бёдра — не больно, но достаточно для того, чтобы камера ухватила момент. И она поняла: началась вторая часть спектакля.        Рене втянула воздух. Открыла рот — выдох резкий, почти судорожный, но его легко можно было принять за удовольствие. Она изогнулась чуть сильнее, подалась ему навстречу — и тут же почувствовала, как волна жара прошлась по коже, как будто сама стала актрисой, окончательно вошедшей в роль.        Внутри же всё сжималось. Каждое движение отзывалось тяжестью, распухшей болью. Но снаружи она изгибалась, будто жаждала большего, будто этот ритм — именно то, что ей нужно. Она позволяла себе стонать — негромко, с придыханием, расчётливо. Не слишком громко, чтобы не показаться фальшивой. Но и не сдержанно, как жертва. Где-то посередине — как женщина, которой действительно нравится.        Финник заметил перемену. Его взгляд скользнул по её лицу, и на долю секунды в нём отразилось что-то не поддающееся описанию… Он не сказал ни слова. Только чуть сильнее прижался, ускорился, дыхание стало тяжелее. — Вот так, — глухо выдохнул он, но не в ухо — в пространство. Для всех тех, кто ждал этих слов.        Она подалась назад, сцепив пальцы в кулаки — наручники звякнули о металлические петли. Эта деталь была нужна: зрителям должно было показаться, будто она теряет контроль. Она изобразила дрожь — лёгкую, как от волны удовольствия, хотя на деле это была усталость, злость и тупая боль в мышцах.        Всё, что происходило между ними, уже было написано — шаг за шагом, вздох за вздохом. Его ладони скользили по её коже с нужной силой: не насильственно, не с лаской, а с каким-то странным расчётом, словно он понимал, где прижать чуть сильнее, а где — замедлиться, чтобы это выглядело правдиво.        Рене всё ещё играла. Изгибалась, закидывала голову, выпускала из груди низкие, наполненные стоны. Наручники звякали в такт движениям, а зрители наверняка были довольны. Но с каждой новой волной прикосновений, с каждым очередным толчком, в теле начинала звучать другая, пугающая музыка.        Это не было желанием. Не было доверием. Это было чистой физиологией, предательской, как дрожь от холода, как мурашки от лёгкого дыхания у шеи. Где-то глубоко под поверхностью стыда и злости просыпалась чувствительность. Там, где не должно было ничего быть.        Он провёл ладонью по внутренней стороне её бедра — это движение, лишённое намерения, вызвало в ней отклик. Мышцы дёрнулись. Она сжалась. Не от страха — от жара, прокатившегося короткой вспышкой.        Он почувствовал. Не сказал ни слова, но чуть замедлился, будто уловил этот микроскопический сдвиг. Не использовал, не усилил — просто оставил пространство, чтобы она могла дышать.        И она дышала. Часто, рвано. Лоб вспотел, волосы прилипли к вискам. А тело… тело предавало. Оно начинало отзываться — где-то между болью и толчками, между напряжением и теплом. То, что должно было быть только игрой, начало становиться чем-то. Нечётким. Пугающим.        В какой-то момент она изогнулась сильнее — сначала по сценарию. Но когда он вошёл глубже, чуть изменил угол, всё внутри отозвалось так резко, что из горла вырвался настоящий, неприглушённый звук. Не крик, не стон — почти всхлип. Она зажмурилась. Почувствовала, как горло сжалось. Тепло между ног стало липким, плотным. И в этом не было вины — только телесность, не спрашивающая разрешения. Она не хотела этого. Не просила. Но чувствовала. И в этот момент — с телом, которое начинало пульсировать, и душой, которая кричала в тишину — Рене осознала: это и есть настоящий ужас. Не камеры. Не наручники. А то, что в какой-то части себя она жива, несмотря ни на что. И тело это помнит.        Он почувствовал это почти сразу. Не по стонам — они всё ещё были театрально точны, как будто выписаны заранее. А по телу. По едва уловимому движению бёдер навстречу, по дрожи, которая шла не от страха, а от чего-то другого. Настоящего. Настолько, что это выбивалось из общего спектакля.        Финник знал эту разницу. Слишком хорошо. Слишком горько. Он умел различать, когда тело сдаётся под давлением, и когда — начинает пульсировать само по себе. Её не было в этом много. Но достаточно, чтобы он понял: она чувствует. И эта искра, эта случайная откровенность — была хрупкой, как стекло. Он изменил ритм. Почти незаметно. Чуть мягче, чуть медленнее. Уже не для публики — для неё. Чтобы дать ей возможность дышать в этом аду. Чтобы не торопить. Он знал, как это — когда всё делают быстро, жестко, чужими руками, будто ты просто тело. Он помнил, как это — гаснуть, как лампа, и молчать, чтобы не дать им ничего.        Ему не нужно было благодарности. Не нужно было взгляда или слов. Он просто стал двигаться осторожнее — чуть глубже, чуть точнее, выбирая такие углы, от которых её дыхание сбивалось не из-за боли. Не спрашивал, не комментировал. Просто… был рядом. И в этот момент, возможно, впервые — не как объект, не как актёр. А просто как человек, умеющий слушать тело другого.        Её пальцы чуть сжались в кулаки — звякнули наручники, но уже не от напряжения. А от того, что волна накрыла её сильнее, чем прежде. Рене не открывала глаз. Но губы приоткрылись, дыхание стало прерывистым. Она не контролировала это. Не могла.        Финник уловил это движение и тихо, почти беззвучно, выдохнул. Лёгкой тенью коснулся губами её плеча — не как поцелуй, не как страсть. Просто касание, как пометка: «Я здесь. Я вижу. Я не буду делать больно, если могу этого избежать». Он знал, что не сможет стереть память об этом. Что боль всё равно останется — в мышцах, в запястьях, в сознании. Но если есть шанс, что она запомнит ещё и тепло… хоть на миг… он не имел права не попробовать. Он продолжал двигаться — ровно, уверенно, с вниманием. Не притворяясь, не требуя. Просто помогая ей остаться живой, несмотря ни на что.        Финник ощутил её жесткое дыхание на своей коже, почувствовал, как её тело наклоняется к нему. Это было то, что она не могла контролировать. Но он тоже не мог оставаться равнодушным. Он замедлил движение, не прекращая его. Он почувствовал её легкое прикосновение губ к своей коже, и это было не просто прикосновение. Это было заявление. Это был шаг, который она сделала, чтобы быть рядом.        Финник остановился, даже если это не было частью плана. Он видел, как она попыталась поцеловать его. Её губы, такие неровные, такие запутанные в этом моменте, прикасались к нему, будто она пыталась понять, что происходит. Он знал, что это не было добровольным актом нежности, но что-то в этом касании заставило его снова замедлиться. Он не мог оставить её без ответа. Не в этот момент. Аккуратно, почти невидимо, он приподнялся, коснувшись её губ. Не сильно. Просто касанием, таким легким, что она могла бы отмахнуться. Но он заметил, как её тело дрогнуло, как дыхание задержалось, и тогда, как бы осторожно, он углубил этот момент. Не захватив её, не требуя, а как бы просто — отвечая на её неосознанный шаг. Рене замерла, не ожидая, что он ответит. Не ожидала, что его губы окажутся такими мягкими. Тёплыми. Она почувствовала, как её грудь прижалась к его.        Он почувствовал, как его руки, невольно, крепче обвили её тело, как его губы слегка надавили на её, и он вдруг понял, что поцелуи становятся длиннее, чем было нужно. В его груди что-то заколебалось. Он должен был остановиться, но не мог. Он терялся в этом моменте, его тело откликалось на её неосознанную попытку найти утешение, и что-то в его реакции нарушило границу того, что было позволено. Только когда она, явно растерянная, отстранилась, Финник резко осознал, что всё это время он продолжал целовать её, будто в этом была какая-то неизъяснимая потребность. Его тело откликнулось на её слабость, на её попытки найти хоть каплю тепла. Но он не должен был позволять себе столько! Не имел права! ***        Рене сидела на подоконнике, её взгляд был устремлен в темное небо, усеянное звездами. Тихая ночь окружала её, но в её голове бурлили мысли. Она ждала. Ждала его. Ждала, чтобы наконец поговорить о Квартальной бойне, о том, что предстояло им обоим в этом кошмаре. Но пока времени было достаточно, её разум не мог избавиться от того, что произошло между ними три года назад впервые. Воспоминания возвращались, словно самовольно, из самых глубоких уголков её сознания. Она пыталась понять, что это было. Почему его поцелуи так глубоко врезались в её память, хотя всё происходящее вокруг было частью игры, частью того, что она не могла контролировать. Она прижалась лбом к холодному стеклу, словно пытаясь уйти от этих мыслей, но они не отпускали её. Как его губы, такие мягкие, такие нежные, задержались на её, чуть дольше, чем следовало бы. Как его руки не были жестокими, а скорее пытались успокоить её, даже когда она не понимала, что происходит.        Нет, она не должна была позволить себе переживать об этом. Её место здесь — это бойня, она должна была сосредоточиться на том, что их ждёт. Но в этот момент, в этой пустой комнате, её мысли не отпускали воспоминания.        Дверь открылась резким толчком, и Рене подняла взгляд, вернувшись к реальности. Финник стоял в проеме, его глаза встретились с её, и она сразу вспомнила, зачем пришла. Да, ей нужно было поговорить с ним о Квартальной бойне, но для этого она должна была заглушить все эти смешанные чувства и сосредоточиться на том, что важно. Всё остальное подождет.