И взгляд твоих небесных глаз...

Тихий летний вечер стоял в тот день. Ничем не примечательный и холодный, настолько, что вряд ли бы кто-то назвал его особенным. Но всё-таки было в нём что-то тихое и притягательное... Такое, от чего сердце переставало бится, стоит лишь на секунду остановится и уставится на это заволоченное тучами небо, такое, что забудешь обо всём на свете, вглядываясь в еле видные тусклые просветы июньского солнца среди грубых рельефов кучистых облаков.    Мало кто находит что-то привлекательное в на первый взгляд сером бесчувственном небе. Но если ваша душа настолько трепетна и открыта ко всей красоте этого мира, вы поймёте, мой читатель, отчего созерцание сего зрелища приносит мне такое неприкрытое удовольствие.    Но есть и те, кого эта красота не только не трогает, они её вовсе не замечают. Одним из таких является наш главный герой, сердитый франт, одетый скромно, но по последнему писку моды, постоянный жилец в наивных девичьих сердцах, но сказать, что не людим, значит ничего не сказать. Знакомьтесь, Виктор Акулин, молодой дворянин лет двадцати восьми, холодный нрав которого успел прознать весь Кузьмин. В гости его звали часто, тот приходил и чуть ли не с порога начинал заводить разговоры о том да о сём... И причём разговоры эти были достаточно опасны. С невозмутимым лицом он объяснял таким же молодым дворянинам, как он сам, отчего их страна не богатеет и что правительство давно себя изжило, что нужно поскорей его менять, на что те раскрывали свои наивные глаза, стараясь поскорее заткнуть их более смышлёного товарища, переводя разговоры в другое русло. Но Акулина меньше всего интересовала пустая болтовня о прелестных дамах, которые так и вешались ему на шею и посылали тонны писем, а когда речь заходила о распрях между родичами собравшихся, Виктор вовсе скучающе вздыхал и уходил прочь.    Так и перестали звать его к себе на вечера друзья и знакомые, видимо, поняв, что тот больше не питает страсти к их совместным встречам. Оттого Виктор стал чрезвычайно не людим и поспешил окунуться с головой в чтение зарубежных и отечественых книг, охоту и сочинительство.    Ох... Какие поэмы выходили из под его пера! Бывало, молоденькая служанка, старательно вытирая пыль в коридоре, так и замирает, только заслышав бархатистый, словно льющаяся песня, голос дворянина, когда тот, обходя мерными шагами свой кабинет, начинает читать одно из своих многочисленных произведений. Голос периодически срывается и переходит на крик. Крик свободной и страстно жаждующей справедливости души. Вместе с голосом взгдагивает сама служанка, уходя в тот же поток мыслей, что и Акулин... И что ж? Спустя минуту другую послушать сладострастные поэмы поэта сходится чуть ли не вся усадьба, замирая у дверей, боясь издать лишний шум и потревожить непрерывный, как песня, голос их господина...    Но вот. Небо всё ещё заволочено тучами, дождь льёт как из ведра, а Виктор Акулин таким же быстрым шагом несётся по мостовой, удерживая от падения свою шляпу правой рукой. Его туфли, что промокли насквозь и теперь ещё больше стесняли движения, неприятно хлюпали с каждым новым проделанным шагом. В голове вертелись самые грязные ругательства, грязнее этой же самой мостовой, а времени на созерцание красоты центра Кузьмина не было вовсе. Ох, сколько же раз он проклял себя за то, что решил прогуляться по городу в такую погоду, что не дал слугам собрать ему экипаж из самых лучших английских чистокровных скакунов и только тогда отправить в путь, что он решил прийти сюда вообще.    Пристанище молодого дворянина находилась в самом центре Кузьмина прямо перед главной прощадью, вымощеной камнем, куда Виктор часто приходил, уставая от повседневной возни десятков слуг и служанок в усадьбе за городом и собираясь побыть в своём тихом уединённом уголке. Помещение было небольшим, но и не маленьким, в нём с лёгкостью помещались пять душ прислуги и сам хозяин. Дом, как и усадьба, достался ему от ныне покойного отца, Андрея Акулина, который имел неосторожность проиграть в дуэли, так глупо завязавшейся из-за нечайно пролитой на сюртук очень обидчивого гражданина бутылки вина. Виктор почти не горевал. Они с отцом никогда не были связаны крепкими узами. Тот был крайне не умён, часто бил мать, Анастасию Акулину, к тому же с поразительной периодичностью уходил из дому на посиделки и пьяные вечера со своими не менее пустоголовыми друзьями.    Воспоминания об отце окончательно вывели Виктора из себя. Он в сердцах бросил на мостовую свою до этого аккуратно придерживаемую шляпу и кинулся к дому так быстро, насколько хватало сил. Шаг за шагом порог родного обиталища приближался к насквозь промокшему и озябшему от холода молодому человеку, окончательно отбившему ноги в промокших туфлях. Площадь, небольшая дорожка, пара ступенек, дубовая дверь, и Акулин, тяжело дыша наконец-то вваливается в помещение, выбившись из сил. - Виктор Андреич! Бог ты мой!- Старушка с опрятным чепчиком на голове, уронив на пол корыто с грязным бельём, со всех ног бросилась к дворянину, который, стараясь перевести дух, упал на колени в прихожей.- Глаша! Глаша! Фёдора зови! Виктору Андреичу плохо!    Девчушка, с круглыми, как два блюдца, глазами, одетая в простенькое платьеце, поспешила вверх по лестнице, роняя по пути вещи, что та несла в прачечную. - Оставьте, Анна Игнатьевна... Ей-богу оставьте...- Акулин, страстно не желающий принимать помощь от своих служанок, упёрся трясущимися ладонями в пол и попытался подняться. - Да как ж оставить-то!    Женщина, охая и ахая, начала снимать фрак с продрогшего насквозь Виктора своими тёплыми морщинистыми руками. Виктор сначала сопротивлялся, но потом присмирел, приняв более удобное положение на и без того холодном полу.    В сею секунду с верхних этажей апартаментов послышались две пары быстрых ног. Одни из них, те что вприпрыжку бежали в лёгкой манере, явно принадлежали девчонке Глаше, вторые же, тяжёлые и спотыкающиеся чуть ли не на каждом шагу принадлежали герою, с кем мой читатель ещё не знаком. - Федя, поди же быстрее!- крикнула старушка, заприметив на лестнице широкоплечего крепко сложенного мужика, что быстро перебирая ногами, бежал вниз по лестнице на пару с девушкой. - Куда уж быстрее!- задыхаясь от натуги, выпалил Фёдор. Его белокурые локоны, что были уложены на голове аккуратными завитками теперь лезли в голубые глаза, поэтому приходилось их постоянно поправлять.    Мужчина сбежал с лестницы, споткнувшись на последней ступеньке и почти упав, но вовремя поставленная рука смогла предотвратить падение, и он тут же подлетел ко всё ещё восседавшему на полу дворянину. - Виктор Андреевич, как ж вы так?! Да вы ж весь дрожите!    Быстро, но вместе с тем с подозрительной нежностью и аккуратностью Фёдор начал снимать с Акулина, превратившиеся в мокрые куски кожи, туфли. - Ваша привычка приувеличивать, Левин, каждый раз не перестаёт меня удивлять...- недовольно фыркнул молодой человек, подставляя сначала одну, а потом и вторую ногу. Гордость - один из главных пороков, что почти никогда не отпускал его из своей сильной хватки. Левин никогда не жаловался. Он знал, его господину пришлось многое пережить, многое осознать, и некоторый опыт явно пошёл ему не в пользу.    Наконец-то разобравшись в туфлями, Фёдор, как показалось возмущённому Акулину, бесцеремонно взял того на руки, собираясь уложить в покои. Пройдя всего пару шагов по скрипучему паркету, Левин почувствовал на своём плече холодную, ещё не высохшую от влаги руку мужчины, что сжала потрёпанную жизнью рубаху. - Левин... Пусти на землю, не то сам знаешь, каков я в гневе.    Виктор был страшен. Его взгляд пылал неприкрытой ненавистью. Унижаться перед своими слугами - одно из тех дел, которое им не просто презиралось, он готов был разорвать каждого, кто будет причастен к этому. Расстояние меж их лицами было меньше пяди. Щёки Левина запылали. - Я повторятся не собираюсь. Ежели вы сей же час меня не отпустите...    Голые ступни тут же встретились с паркетом, и дворянин, презрительно хмыкнув напоследок, кое-как передвигая озябшими ногами поковылял на второй этаж апартаментов. Тяжёлый вздох мужчины прокатился по прихожей, когда дверь за Акулиным захлопнулась. - Будет тебе, Федька...- Он ощутил на своём плече морщинистую руку старушки, близко не стравнимую с акуратной, изящной, но в то же время сильной ладонью господина.- Не твоя он судьба. Ты уже пятый год по нему вздыхаешь, а толку-то? Найди девушку под стать себе, да живи себе счастливо, детишек нарожаете ещё. Вот наша Глашка чем не жена?    Девушка сразу покраснела, принявшись прятать личико за своими тонкими, как соломинки, пальчиками. Левин взглянул на неё. Красивая, стройная, русые волосы, убранные в длинную косу, так и переливаются на свету. Её нежные маленькие ручки были такими аккуратными, что, казалось, их сделал лучший скульптор во всём мире, а карие глаза со всей подобающей скромностью чуть выглядывали из-за ладоней. Право, она действительно была хороша собой.    Но ничто не могло заменить Левину долгих утомительных вечеров в кабинете Акулина, когда они подолгу сидели друг возле друга и оживлённо спорили под песни уличных музыкантов за окном. Как дворянин сначала сердится, когда с его мнением норовят не согласиться, а потом смеётся, видя испуг в глазах оппонента. Нет, боже правый, он не садист какой, чтобы так издеваться над бедным слугой, но порой так выходит совершенно случайно. Левин и сам потом заливается смехом, а после они уже вместе чуть ли не катаются по полу от подступившей волны чувств. Однажды, пять лет назад они веселились также. Выпивали и болтали о своём, пускай с прислугой этого делать не позволительно. После очередного пьяного приступа смеха Виктор, поправив рукой свои чёрные, как смоль волосы, перевязанные сзади летной в небольшой хвост, глянул на Фёдора таким взглядом янтарных глаз, что у того чуть ли не остановилось его трепещущее сердце. Дворянин улыбался. Так искренне, так нежно, как вовек не улыбалась любая девушка. Внутри у слуги что-то ёкнуло, и мужчина тогда почувствовал, что безбожно краснеет, а взгляд буквально впивается в смеющиеся глаза напротив. Тогда это и произошло... Тогда-то Левин и понял, что без памяти влюбился, как наивный дурачок. И остановить это уже невозможно...    Оторвавшись от своих мыслей и вновь переведя взгляд на тонкие руки Глаши, мужчина понял для себя лишь одно. Ничьи ладони не заменят ему тех мимолётных прикосновений, подаренных слуге его господином. Ничто не сравнится с этими бледными холодными пальцами, которые в особо морозные дни так любил согревать Федя. Так ничего не ответив служанкам, он молча ушёл на второй этаж. . . .    Виктор, сохраняя суровое и непоколебимое выражение лица, уселся на дорогое и мягкое кресло, привезённое ещё его отцом из далёкой Германии. Кабинет был обставлен достаточно просто. Стол, кресло, пара книжных шкафов и небольшой диванчик в углу возле окна. На столе одиноко стояла свеча, которую Акулин поспешил зажечь.    Яркий свет скользнул по дубовому столу и осветил несколько рукописей, которые небрежно валялись перед Виктором среди прочего хлама. Как мало в последнее время он уделял внимание перу, что так незаслуженно теперь отброшено в сторону, как мало чувств он теперь вклыдвает в эти строчки, написанные этим самым пером...    От последних мыслей он поёжился, как от порыва холодного ветра. Хотя, возможно, это и был порыв холодного ветра, который внезапно ворвался через прикрытое окно и, задевая страницы творчества поэта, растворился в тёплом мраке кабинета. Акулин оглянулся. Годы его трудов были беспринципно сброшены на пол и разбросаны теперь по всей комнате. Стихи, поэмы, рассказы... Их строчки так и манили к себе внимание сурового взгляда поэта. Тот неспеша поднялся с кресла, закрыл злосчастное окно и принялся ходить по комнате, нагибаясь, чтобы собрать очередную страницу.    "...и взгляд твоих небесных глаз."    Дворянин замер. Быстро промелькнувшие  слова застыли в голове, как иней. Он посмотрел в угол комнаты и увидел лист бумаги, что так не аккуратно лежал на полу среди других ненужных вещей. Чуть помедлив, Виктор приподнялся и подошёл к нему, в голове прокручивая эти самые слова.     Стихотворение, что, видимо, было написано ещё давно, жалобно трепыхалось под потоками воздуха шагов поэта. У него не было названия, а некоторые строчки были грубо перечёркнуты и заменены новыми. Казалось, оно меркнет по сравнению с теми длинными и величественными поэмами, что дворянин писал для женщин, с которыми имел неосторожность встречаться, но Акулин, тут же забыв об остальных своих произведениях, отложил их в сторону и бережно поднял с пола тот самый мятый листок.    Губы дрогнули. Это он когда-то давно написал для...    Поэт попытался остановить внезапно нахлынувшие слёзы. Воспоминания обрушились на него с головой, так что он полностью утонул в них. Он помнил, как сидел за этим же самым столом три года назад и писал такие по своей сути незамысловатые строчки. Как его переполняли эмоции, как его грудь вздымалась и опускалась вновь. "А вдруг ему не понравится?..- мыслил про себя тогда наивный Акулин.- Что если отвергнет и прогонит прочь?! Нет, нет, нет... Насколько не была бы высока цена, я готов её заплатить!"    Юноша усмехнулся. Хотя, не думаю, что к нему в его возрасте всё ещё применимо это слово. Вот тогда, три года назад...    Двадцати пятилетний Акулин сидел за столом, настукивая по столу пальцами какой-то импровизированный мотив, глубоко погрузившись в рассуждения о последней строчке его признания. Столько слов о очаровательной невинности, долгих речах, что можно слушать не переставая, и безмерной красоте было уже написано. Оставался лишь один штрих, одна строчка, которая всё никак не хотела лезть в голову.    Виктор почесал затылок и перевёл взгляд на чистое безоблачное небо за окном. Открыв ставни, он с упованием наблюдал бескрайние голубые просторы безоблачного неба, что манили к себе и приковывали навечно. Поэт улыбнулся. Повернувшись обратно к столу и взяв в руки перо, он дописал. - И взгляд твоих небесных глаз... - вторил сам себе дворянин, как будто бы сквозь время, всё так же продолжая стоять на скрипучем полу с помятым листом в руках.    Он вспомнил все чувства, что были так давно забыты и отброшены в дальний угол. Всё то, что когда-то полюбил в нём, саму любовь, что сейчас с особой старательностью пытался отвергать. Левин... Дворянин вспомнил, как он по своему обыкновению сидел возле окна прачечной и что-то вышивал на мягком полотне ткани, ловко перебирая пальцами иглу и разноцветные нити, как он бывало звонко засмеётся над мимолётной шуткой Акулина, улыбаясь так лучезарно, что улыбка эта, казалось, могла затмить солнце. Он помнил, как сейчас, то холодное январское утро, когда Акулин решил прогуляться по большим сугробам выпавшего снега, а Фёдор увязался за ним, чтобы проследить и удостовериться в сохранности своего господина. Мимолётная перепалка, метко пущеный комок снега в лицо слуге, и между мужчинами тут же завязалась снежная битва, что сопровождалась звонким, словно ребячим, смехом. Они, как малые дети, валялись в снегу, кидаясь в друг друга снежными комьями, пока Акулин вдруг случайно не споткнулся и не упёрся ладонями в грудь слуги, повалив и прижав того к огромному сугробу позади. Левин тогда сильно растерялся, судя по его тогда смутившемуся лицу. Что сказать, Виктор был смущён не меньше. Его глаза уставились на всегда опрятного, с красиво уложенными волосами мужчину, что, несмотря на свой скромный достаток, умудрялся приводить себя в божеский вид. Щёки обоих покрылись румянцем, и Акулин, не выдержав нависшего над ними напряжения, встал и молча ушёл прочь, оставив Левина лежать на снегу.    От нахлынувших воспоминаний бросало то в жар, то в холод. Казалось, дворянин тяжело заболел, его голова кружилась в беспамятстве, а ноги подкашивались, грозясь сею же секунду приземлится на холодный паркет. В руках всё ещё покоилось стихотворение, и не просто стихотворение, письмо, которое Виктор должен был отдать слуге ещё три года назад, но так и не решился. Он сам не мог вразуметь, чем было это вызвано. Быть может страхом отвергнутых чувств? Боязнь стать поводом злой усмешки или шутки? Дворянин, влюблённый в слугу да ещё и не в какую-то миловидную служаночку, а в мужчину! Непозволительно! Непростительно! Абсурдно!    Сердце предательски защемило. Акулин больше не скрывает слёз, они нещадно текут по его щекам и падают на пол, впитываясь в тщательно отполированные доски. Он тут же торопится их стереть и вскоре у него это получается, но красные заплаканные глаза всё равно выдают невообразимую тоску поэта, потерявшего всякую надежду и радость к жизни.    В отчаяние он поднёс лист к своим глазам, тяжело вздохнул и начал читать... Его прекрасный голос, что словно раскаты грома проносился по кабинету, срываясь от накатывающих эмоций, так и трепетал, иногда переходя на крик. Ему было всё равно, слышат ли его или нет. Сейчас был только он, письмо и морозный воздух кабинета, что полностью окутывал Виктора с головой. Слово за слово, и стихотворение уже подходило к концу, но на последней строчке Акулин резко осёкся и устремил взгляд ко входной двери в кабинет.    Дверь была открыта и легонько покачивалась, а перед ней лежал, упавший на пол Фёдор, смотря на своего господина испуганным донельзя взглядом. Видимо, он стоял с другой стороны помещения, оперевшись о дверь, и та в самый неподходящий момент отворилась с пронзительным скрипом, заставив слугу потерять равновесие. Левин был в ужасе. Он посмел потревожить Акулина, когда тот читал свой очередной шедевр (что эта поэма предназначалась ему, мужчине было невдомёк), да ещё таким глупым и наглым образом! Так они и смотрели друг на друга ещё пару минут, один так же лёжа перед вторым, пока Виктору это порядком не надоело. - И как давно вы подслушиваете меня, Левин?- спросил он повелительным тоном, от которого внутри слуги всё сжалось. Фёдор тут же вскочил на ноги и, не помня себя от страха, затараторил, что есть мочи. - П-простите ради Бога, Виктор Андреевич..! П-пощадите своего верного слугу, я право не хотел вам мешать!    Сердце мужчины ушло в пятки. То, что наказания не избежать, он знал наверняка. Но, вопреки всем его ожиданиям, взгляд Акулина смягчился и тот спокойным тоном произнёс: - Что ж, коль не хотите мне мешать, присаживайтесь,- он махнул рукой в сторону ложе у окна.- Только учтите, сударь, повторить свою ошибку дважды я вам не позволю.    Виктор прежде никому не позволял бывать в своих покоях во время чтения. Никакая красивая молодая девушка ни разу не была в его скромном кабинете, освещённом тусклым светом свечи, наслаждаясь его поэмами. Это исключение было сделано только ради него. Ради Левина.    Фёдор позволил себе лишь мимолётное (хоть и не умаляющее силы) удивление, после чего, решив не заставлять ждать своего господина, тут же закрыл дверь и в два больших шага сразу переместился к диванчику, сев на него с предельной аккуратностью. Всё сейчас должно быть идеально, каждое движение отточено до мелочей, а рот прикрыт на замке.    Виктор, одарив слугу взглядом лишь на мгновение, вернулся к чтению. Он прочитает поэму ещё раз, но теперь послание точно дойдёт до своего законного обладателя, коиму оно и предназначалось изначально. Негромко кашлянув и прочистив горло, Акулин, стараясь не смотреть на Левина, покорно сидевшего позади, начал читать заново. Речь снова полилась из его уст ручьём, его снова захватило то прекрасное чувство вдохновения. Ах, видел бы он как в тот момент смотрел на него Левин! Круглыми от восхищения глазами он внимал и ловил на лету каждое сказанное слово, а дыхание прерывалось настолько часто, что, казалось, мужчина не выдержит и задохнётся.    Акулин начал ходить по кабинету, периодически размахивая и жестикулируя руками в порыве страсти, как чёрный лебедь на ветру своими крыльями. Подойдя наконец-то к диванчику, на котором сидел слуга, он заглянул ему прямо в небесно-голубые глаза. Темп речи начал малу по малу снижаться, было такое чувство, что каждое следующее слово становится читать всё сложнее и сложнее, что, наверное, действительно было так. Последняя строчка осталась позади, и Виктор, закончив чтение, застыл глядя в глаза напротив, как и Левин, что уставился на дворянина в ответ. Снова молчание. Но на этот раз не было никакой неловкости. Только ожидание. Ожидание чего-то, что они сами не могли вообразить. Акулин тяжело вздохнул, вдыхая пыльный холодный воздух и выдыхая его обратно. Он решился. Возможно Федя его отвергнет, ну и пусть! Столько лет молчания и глупого ожидания не должны пройти даром, словно вытекшая из берегов вода! Шаг в сторону ложе, ещё шаг, нога становится на край мягкой обивки между ног слуги. Он нагибается и, положив руку на щетинистую щёку Левина... нежно целует мужчину в потрёпаные губы. Пара мгновений для Фёдора показались вечностью. Мир будто замер, показавшись ему сейчас таким далёким и совершенно неважным. Перед ним стоял Акулин. Его Акулин! И целовал, как, смею заметить, никогда не целовал ни одну девушку. Робко, осторожно и неумело, но в тоже время ощутимо с некоторой долей развратности, пытаясь продлить наслаждение, которое, он понимал, может так быстро закончится...    Почти тут же отстранившись, он заглянул в глаза напротив и, увидев в них только неимоверный шок, резко выпрямился и отвернулся, пройдя пару шагов к письменному столу. Хотелось кричать, биться в агонии, голос в его голове сходил с ума от переживания и страха. Слёзы так и грозились навернутся на глаза дворянину, но на этот раз он их мужественно сдержал. Хотите не верьте, мой читатель, но Виктор тут же страстно возжелал уйти из жизни, только чтобы не чувствовать эту густую, как дёготь тяжесть.    Внезапно позади слышится одинокий шаг, и большая ладонь Левина приземляется на плечо своего господина с пресущей ей нежностью. Голос, до невозможности тихий звучит у него над ухом. - Зачем же вы... так скоро отворачиваетесь..? Я не успел вам вымолвить и слова. - Не надо говорить, прошу!- срываясь, прошептал Акулин.- Я знаю смысл этих слов! - Какой же?    Виктор тяжело вздохнул. Ему внезапно показалось, что смерть его настигла. - "Вы, сударь, право, не сочтите... За грубость. Но ваш несмелый поцелуй в моей душе не ищет отклик. Ищите девушку достойнее, чем я." А мне не нужно! Я не хочу! А вы не верите! - Я верю.- спокойно заверял слуга, видавший в мире боль сполна и, чувствуя её так остро, во этот мимолётных миг.    Акулин головой поник. Слуга-то верил, а он сам? Рука, что всё это время покоилось на плече, одним лёгким движением заставила Виктора медленно повернуться, оставляя стоять полубоком к Левину, что мягко, без тени осуждения и презрения смотрел на него. - Вы мне нужны. И всегда были нужны. В долгие мучительные ночи, засыпая, я думал только о вас. Каждый раз, когда вы уезжали в свою усадьбу, не проходило ни минуты, чтобы меня не терзали волнения о вашем самочувствии. День за днём, год за годом, я вспоминал ваши тёплые ладони и глубокие янтарные глаза... После стольких лет томительного ожидания, я не имею права отказать...    Слёзы, блестнувшие в тот же миг, были мгновённо стёрты. Акулин, пребывая в неимоверном шоке, наблюдал, как объект его обожания только что ответил на его чувства и теперь нежно обнимал за плечи. Сердце, что стучало как бешенное от сильной боли, сейчас наполнялось трепетом, хотя волнение не спешило его отпускать. Ещё один поцелуй. Такой же аккуратный, хотя от былой робости со стороны Левина не осталось и следа. Пальцы, что он запустил в волосы Виктора, распустили заплетённый хвост, золотая лента упала на пол, а чёрные волнистые пряди опустились на плечи. Веки обоих были прикрыты от наслаждения. Дворянин, уже порядком осмелев, не стесняясь, властно сжимал широкую талию мужчины, тот в свою очередь смиренно принимал ласки со стороны своего господина. Наконец-то отстранившись от банальной нехватки воздуха, Фёдор глянул в янтарные глаза напротив. - Я смею полагать... теперь всё будет несколько иначе, чем до этого..? - Возможно,- улыбаясь, ответил Виктор, что означало неоспоримое "да". Левин сразу это понял. - Тогда могу я попросить? - О чём же?    Немного собравшись с мыслями, слуга ответил нараспев своим глубоким с придыханием голосом. - Раз вам любим мой грубый глас И взгляд моих небесных глаз, Так поцелуйте ещё раз.