Один шаг

      Это почти всегда происходит на этих скалах. Высокие, отвесные, они возвышаются над гаванью, закрывая порт от морских буйных ветров и бурных течений, словно сторожа покой и процветание стремительно развивающегося города от неконтролируемой стихии. Лиюэ отсюда кажется такой маленькой, что стоит поднять ладонь, и все постройки тут же исчезнут с поля зрения, оставляя лишь виляющие меж скал горы Тяньхэн каменные лестницы, что уходят к озеру Цинсю, гробнице Дунь Юй и в сторону гостиницы Ваншу. Облачное море отсюда кажется таким безмятежным, но Чайльд знает, что это обман. Океан никогда не бывает спокоен. Даже когда на поверхности царит штиль, в глубине может происходить бедствие, что поднимет волны выше самых ярких шпилей крыш гавани и раздавит их, снесет брусчатку и кладку со стен, колонны и деревянные помосты, людей, животных, всё и всех. Уничтожит мирно текущую жизнь и беззаботные лица жителей, разрушит непоколебимый контракт, заключённый на крови и ей же залитый. Океан могуч в своем хаосе и свободе. Ему плевать, на кого падёт его кара, он бушует, неистовствуя, и забирает в себя всю тьму и свет, смывает границы между ними и обращает все в ничто. Тарталья улыбается безумно, а внутри у него бушует океан, заполняя такую разъедающую, ядовитую пустоту внутри ещё живой оболочки. Он стоит у обрыва, а внизу острые клыки камней, так взывающе скалящиеся из морской черной пасти, словно уже ухватили очередную жертву в свою омываемую солёной водой смертельную хватку. Бездна мешается с океаном, упорно загрязняя его порчей — если океан заполнил образовавшиеся в Чайльде пустоты, то Бездна пропитала его кости и ткани, покрывая их вязью черных узоров, окольцовывающих не только изнутри, но и снаружи. Ее голос беззвучно шептал в голове бывшего предвестника давно ставшие мантрой проклятья и обещания забрать свое лучшее творение. Океан всеобъемлющ, Бездна — тоже, а вот Чайльд слишком пуст, чтобы мешать их битве. Он всегда плыл против течения, яростно пробиваясь сквозь удушающие волны более сильных, более умных или более хитрых людей, теперь же просто опустил руки, позволяя мощному потоку судьбы нести себя куда той заблагорассудится. Чайльд смотрит вниз, и Бездна вторит ему сделать всего один шаг. Океан редко бывает с ней солидарен, но сейчас лишь бешенно бурлит, подталкивая к задуманному. В голове шум далёкого прибоя и истошный крик Бездны, за ними — не притупившаяся боль, не затянувшиеся шрамы, не потушенная ярость и вселенский гнев. Они могли бы помочь Чайльду отойти от края, но свою месть он уже совершил и теперь уничтожал только самого себя, собираясь покончить со всем раз и навсегда. Если он не сделает хотя бы последний шаг, его сделает Бездна, что шагнула первой в тот день, разрывая оковы, сотканные из уверенности, силы воли и жёсткого самоконтроля.       Всего один шаг.       Чайльд не боится, когда нога срывается с края, сбивая горстку мелких камушков, что с глухим звуком падают с огромной высоты. Он падёт также, океан поглотит его, а Бездна гневно станет терзать мертвое тело, чтобы ни осталось и следа его существования.       — Чайльд?       Знакомый ненавистный ранее голос звучит словно под призмой толщи воды, глухо, но удивлённо. Чайльд не оборачивается, Бездна внутри него расправляет свои когти, готовая разорвать мешающее существо, но бывший предвестник слышит лишь манящий голос океана, обещающий забытье и забвение. Аякс делает шаг, и ноги теряют опору.       — Чайльд! — он падает на что-то твердое, чего явно не должно здесь быть, а чувствуя от внезапно выросшего из скалы каменного столба вибрирующую гео энергию, цокает. Бездна раздирает его изнутри, но эта боль — пустяки, капля в океане безумия, который сейчас возмущённо топит его внутренности, и вот эта боль уже ощутимей — Чайльду нечем дышать, он захлёбывается фантомной солёной водой и сплевывает её вниз, туда, где волны лижут камни, воя, шумя — призывая его. Бывший предвестник поднимается, оборачиваясь к уже-давно-не-Архонту.       — Господин Чжунли, — он приветственно кивает мужчине, в противовес шагая к краю каменной плахи. Тот замечает это, и в глазах сверкает осознание, а с ним — ещё большее удивление.       Чайльд знает, сколько секунд ещё будет существовать этот столб, Чжунли — тем более. Ещё семь секунд.       Шесть.       — Здравствуй, Чайльд, — Чжунли делает шаг навстречу, Аякс — два к краю. — Что привело тебя сюда? Давай обсудим это за чашечкой чая? Я весьма наслышан о твоих… подвигах.       Две секунды.       Чайльд истерично смеётся, прижимая руку к животу, где бездна стремится проделать в нем дыру. Океан, что странно — молчит.       Секунда.       Чжунли создаёт второй столб, бывший предвестник чувствует ветер в ушах, а затем — боль в районе шеи. Его держат буквально за шкирку, как нашкодившего котенка. Воздуха в лёгких и так не было, поэтому Чайльд даже не задыхается — просто висит, пока Бездна дробит его кости, превращая во что-то иное.       Его действия диктует Бездна, а потому монстр, что является миру, кажется, в первый раз предстает перед Чжунли, нет, Мораксом. Чайльд не видит, как реагирует Архонт в отставке. Он не уверен, что у того хватит сил противостоять Бездне, которая укрепила свои позиции в его теле и сознании, подводя его к разрушению — им так и не довелось сразиться. Аякс лишь слышит хруст костей, треск кожи, покрывающейся неестественно жёсткой броней, что въедается в саму его суть, изменяет его на клеточном уровне, как тех многочисленных существ Бездны — рождённых там или случайно забредших людей, кого она сломила, исказила, но уже безвозвратно, что стремится сделать и с Аяксом.       Бездна рычит, ликует, разминая свои лапы после долгого заточения — Чайльд умел держать себя в узде. Океан разочарованно плещет своими водами, прекрасно проводя электричество, что пронизывает его тело, и Чайльд призывает копьё, до хруста брони сжимая древко в руке. Перед глазами лишь тьма и голос Бездны, она диктует ему, что делать, слащаво шепчет и указывает на новую жертву, и пусть Чайльд не видит её, он повинуется. Смеётся раскатисто и безумно, чувствуя, как его жизнь утекает в бесконечный океан с каждой секундой, как воспоминания блекнут, становясь лишь отголосками былого, уже не играющего никакой роли в настоящем. Ему не за что цепляться и нечего терять, и даже сейчас, когда он выбрал свой конец, ему не позволяли закончить задуманное. Вновь кто-то вмешался, помешал, словно судьба насмехалась над ним или играла как с жалкой игрушкой. Чайльд заносит копьё, и уже не чувствует ничего, лишь желание убить или быть убитым — раствориться в боли и океане, что ждёт, смиренно ждёт исхода — ему не впервой, он терпелив и знает, что Аякс придет к нему, потому что океан вечен, он помнит и принимает все, что в него попадает.

***

      Чайльд не видит снов — уже давно не видел, даже не помнит, когда они исчезли и на смену пришли кошмары. Бездна прекрасна в своей жестокости и упертом намерении забрать помеченную тьмой жертву. Она остаётся с ней, пусть лишь частично, но этого хватает. Словно яд, она медленно проникает в каждую частичку тела с каждым вдохом, каждым сокращением мышц просачивается все глубже и глубже, пока не захватывает его целиком. Изводит своими речами, сладкой ложью и бравадой о силе, что может решить любую проблему, стоит лишь отпустить себя, себя и её. И Чайльд отпускает. Отпускает, и не видит облегчения или выхода — лишь ещё большую тьму и боль, ведь Бездна — лжива. Лжива, как и люди, его окружающие, жестока, как и судьба, ведущая его по пути разрушения и хаоса.       Бездна неразборчива в средствах достижения поставленной цели. Кошмары — лишь малая часть того, как она отравляла сознание Чайльда, но в то же время не менее действенная.       Домик на самом краю городка Морепесок был почти таким же, как помнил Тарталья, когда покидал его — крепкий, двухэтажный домишко, почти по второй этаж занесённый снежными буранами, теплящийся в окнах свет от масляных ламп — электричество в такие вьюги не работало, поэтому у них всегда был запас дров, масла, угля, чтобы разжечь камин и греться близ него, слушая рассказы, которые читает мама младшим. Чайльд хочет войти внутрь, обнять мать и отца, пожурить братьев и сестер по их рыжим головам и вывалить на пол гостиной подарки из Лиюэ, которые он купил ещё до событий Вознесения и последующего хаоса. Однако бывший предвестник стоит перед окном, сквозь стекла которого почти не видно, что происходит внутри — они окаймлены ледяными узорами, рельефными рисунками, выточенными изо льда ветром и снегом, и покрывают всю поверхность, пряча тайну домочадцев. Ноги в сугробах продрогли — снег завалился в ботинки и таял, подмораживая теплую кожу, но Чайльд не двигался с места. Ветер за его спиной истошно скрипел и выл, то накидывая на голову парня капюшон куртки, то сбрасывая его обратно, он словно подталкивал вперед к двери и гнал прочь от этого места. Но Чайльд был непреклонен. Упрямый, когда это надо и когда без этого лучше было бы обойтись, он недвижной глыбой стоял перед домом, пока это кошмарное видение не рассыпалось обо что-то светлое и теплое, как горячее молоко у камина в сильную снежную бурю.       Сон сошел на нет, уже иссыхая из памяти до следующего раза — этот кошмар был спутником бывшего предвестника не первую неделю и даже не первый месяц. Чайльд был только рад освободиться от невидимых оков, пусть чувство вины и смертельная апатия уже не покидали его даже с появлением солнечных лучей на горизонте. Само солнце словно выцвело, потеряло свое золотое сияние, серым тяжёлым пятном ложась на мрачный мутный небосвод. Весь мир стал чёрно-белым, как картины депрессивных художников.       Чайльд попытался поднять веки, но те словно налились свинцом, а тело в ответ на попытку подняться, отозвалось жуткой болью. Странно, но океан с Бездной молчали. Он зашипел, и все же смог открыть глаза, натыкаясь плывущим мутным взглядом на размытое коричневое пятно. Проморгавшись — Чайльд не смог поднять руки, чтобы продрать свои глаза — он не без досады узнал в пятне Чжунли, который внимательно следил за каждым его движением — или хотя бы за жалкой попыткой двинуться, — спокойным непоколебимым взглядом видавшего все и больше мудреца. Раньше Чайльд наверняка захотел бы стереть с лица бывшего Архонта эту маску, но сейчас ему было все равно. Единственная эмоция, родившаяся в нем при виде Чжунли — сожаление. Сожаление о том, что Аякс ещё жив, что все ещё видит этот серый безумный мир, что в этом мире больше нет тех, кого, как он думал, защищал, что даже последнее его желание, нацеленное лишь на самоуничтожение, было отринуто очередным эгоистичным богом. Чайльд закрыл глаза.       Сухие губы хотелось облизать — они схватились цепкой сковывающей корочкой. Глубоко вдыхать не получалось, будто на груди лежал непомерно тяжёлый камень. Глаза болели, словно Чайльд давно уже не открывал их, что вполне могло оказаться правдой — в последнее время его силы таяли с каждой трансформацией всё сильнее, и каждый раз телу требовалось все больше времени для восстановления. Попытка пошевелить рукой или ногой не увенчалась успехом, зато новая порция боли прошила тело от шеи до пят. Чайльд зажмурился, более не открывая глаз, и в энный раз проклял эту жизнь.       — Чайльд. Низкий гортанный голос — и как Чайльд раньше не замечал, что он у Чжунли такой необычный, похожий на рык? — звучал спокойно. Видимо, бывший Архонт заметил, что Тарталья взглянул на него в самом начале. Отвечать не хотелось. Он просто молчал, купаясь в пустой безболезненной черноте, с замирающим дыханием ожидая, когда Бездна сбросит с себя овечью шкуру мнимого покоя. Это произойдет, обязательно произойдет, но вот вопрос — когда? Через мгновенье? Час? День? Сейчас Чайльд мыслил здраво, а значит, ему просто нужно встать и закончить задуманное, пока безумие не затопило сознание.       — Я знаю, что ты пришел в себя и что ты меня слышишь, — Чайльд все же открыл глаза, которые сразу начали слезиться от света и внезапной нагрузки. Сконцентрировать внимание на Чжунли было сложно, все расплывалось, ускользало, приправленное противной болью и дискомфортом от слипающихся ресниц. Нет, быть таким — беззащитным и слабым — перед Чжунли парень не хотел. Собрав всю решимость и силу воли в кулак, он согнул пальцы, которые тут же послали болезненные импульсы вверх по кисти и запястью. Сжав зубы, Чайльд поднял и согнул руку, протирая глаза. Координация движений хромала — пальцы не сразу огладили веки, царапнув перед этим нос и щеки. Бывший предвестник пытался не думать о том, как вся правая сторона горела от слишком активных движений, простреливая острыми вспышками боли в позвоночник. Лопатки ныли от неудобной позы, поясница вообще словно перестала ощущаться и просто немела; ноги медленно, но верно начинало сводить судорогами от стоп до голеней и бёдер — Чайльд обратился в один оголенный нерв, лишенный защитного слоя, и теперь каждое воздействие вызывало сильнейшую боль. Это не сравнить с ранами в бою — их закалённый боец выдержать мог.       — Поздравляю, ты наблюдательный, — голос скрипел, горло тут же пересохло ещё сильнее, очень захотелось пить. — И что тебе нужно от очнувшегося меня?       Лишь ещё проморгавшись, Чайльд заметил, что окружён полупрозрачным золотистым барьером, по поверхности которого текли, зарождаясь и исчезая, каменные глыбки. Тело окружало слабо вибрирующее тепло, исходящее, скорее всего, от него.       — Что это?       Чжунли, все это время не отрывавший от бывшего предвестника взгляда, провел рукой над барьером. Тот засиял ярче, обновляясь.       — Это щит. Я не очень хорош в лечении чего бы то ни было, но могу подлатать несерьёзные повреждения, — мужчина отвернулся, потянувшись за чем-то, а потом показал Чайльду стакан воды. С трубочкой. Как заботливо. — Ты был без сознания неделю. Ты истощен, как физически, так и психологически, если судить по твоим прошлым поступкам, поэтому пока даже не пытайся выжать из своего тела то, на что оно сейчас не способно.       Осмыслять то, что сказал Чжунли, Чайльд не хотел, да и не мог в полной мере — голова болела, мозг был слишком перегружен после непривычно длительного отдыха, словно механизм, работавший на пределе возможностей долгое время, отказывался вновь работать, стоило его единожды отключить. Чжунли, выждав ещё пару минут и поняв, что Чайльд не пытается сопротивляться, аккуратно приподнял голову бывшего предвестника и приблизил трубочку к его губам.       — Пей понемногу, — мужчина говорил медленно и спокойно. — Твой организм пока не готов усвоить большое количество пищи или воды, потому что долго пребывал в состоянии, граничащем со смертью, и работал на минимуме энергии. Если переусердствуешь, то только навредишь сам себе.       Эта болтовня, на удивление, успокаивала. Словно ничего не произошло: Чайльд не стал пешкой в игре Царицы, не крал сердце бога Гео Архонта, а просто прогуливался по шумным улочкам Лиюэ с безызвестным работником ритуального бюро, слушая его бесконечные лекции обо всем на свете. Как бы хотелось поверить в эту мимолетную иллюзию…       — Чайльд? Ты меня слышишь?       Тарталья сморгнул видение, возвращаясь в реальность. Он посмотрел на Чжунли — перед глазами постепенно рассеивались воспоминания, — и смиренно разомкнул губы, морщась от противного ощущения рвущейся сухой пленки между ними. Облизнув их таким же сухим языком, Чайльд принял трубочку и сделал пару глотков. Вода обжигающе коснулась слизистой, вызывая приступы кашля, отчего все тело чуть не свело судорогой.       — Тише, тише, — Чжунли твердо держал голову Чайльда, чуть поглаживая спутанные волосы большим пальцем.       Отдышавшись, Чайльд вновь отпил воды, но спустя ещё пару глотков обессиленно оттолкнул трубочку, закрывая глаза. Сил оттолкнуть чужую руку не было, как не было и желания вновь открывать глаза. Кажется, Чжунли вновь что-то подробно объяснял, но Чайльд не слышал его — тьма полностью окутала сознание, затягивая в глубокую пучину кошмаров.

***

      Тевкр, смеясь, нарезал круги вокруг Чайльда, пока тот в ступоре смотрел на младшего, затем на путешественника и его спутницу, а потом обратно на мелкого.       — Тевкр сказал, что приехал к брату, который заведует местной фабрикой игрушек, — звонкий голосок Паймон весел и чуть ироничен, она с самодовольной усмешкой пялится на предвестника, пойманного с потрохами на своей же лжи.       — О.       — Братик! Я так рад, что наконец-то тебя увидел! Тоня обзавидуется, когда услышит от меня обо всех приключениях! — Чайльд ловит Тевкра на полуслове, но радостная бравада не обрывается, бесперебойным потоком заливая всех присутствующих, словно пробившаяся сквозь плотину река. Это громко, это бойко, в общем, это в стиле Тевкра, и Чайльд искренне улыбается мелкому, прикидывая, насколько путешественник может быть добродушен или беден, чтобы помочь завравшемуся ему в сложившейся ситуации.       — Ну-ну, давай отпустим твоих новых друзей, и ты расскажешь мне обо всем, пока я буду показывать тебе Гавань, м? — Чайльд сжимает Тевкра в объятиях, и только когда тот начинает возмущённо щипать его за волосы, ослабляет хватку. От Тевкра пахнет морем, травой и домашним уютом. — Как тебе идея?       — Крутая! — мальчик на прощанье машет Итэру и Паймон, а Чайльд кидает им небольшой мешочек моры, подмигивая. В спину братьям прилетает недовольный писк феи — Итэра, похоже, все устраивает.       Гавань днём переполнена людьми и шумом. Корабли заходят в порт и покидают его, работа идёт полным ходом. Разномастные торговцы привлекают любопытного Тевкра, задающего миллион и один вопрос, и наконец-то Чайльду пригодились все те лекции, что зачитывал ему Чжунли во время их долгих прогулок. Он скупает всевозможные сладости, торопливо объясняя, как они были приготовлены и кто вообще их придумал.       — А как дела дома?       Тевкр отрывается от сладкого тофу, как-то пусто смотря на Чайльда. Тарталью аж передергивает от этого взгляда, но наваждение быстро растворяется. Тевкр машет ногами под столом, задумчиво водя пальчиками по запачканным губам.       — Отец как обычно пьет, мама ругается, ничего нового, — Чайльд хмыкает — иного он и не ждал. Тоня часто писала ему и часто содержание письма было нелицеприятным, зато честным. — Тоня с Антоном много учатся, мама говорит, что они смогут поступить в университет столицы, если постараются. Антон очень часто называет меня глупым, а потом получает от мамы подзатыльники, но, по секрету, Тоня мутузит его посильнее!       Улыбкой, сияющей на лице Тевкра, можно было бы осветить весь Тейват, и Чайльд только тихо смеётся. Тоня всегда была страшной в гневе.       — А, ещё к нам как-то приходил человек в форме, похожей на твою, — Тевкр закрывает лицо ладонью и хмурится, словно подражает тому человеку. — И маска у него была такая же! Он твой подчинённый? Я тогда хотел узнать у него, когда ты вернёшься, но Тоня не пустила. Мама ещё весь день мрачная ходила, словно отец вновь перебрал.       Тревожный звоночек слишком поздно достиг Чайльда. Тевкр продолжал кривляться, подражая маскам агентов Фатуи, как вдруг между его пальцев, там, где он оставил бреши для глаз, не потекли темные ручейки черной крови — взгляд Тевкра заледенел.       — Я слышал, как отец кричал на того человека. Он кричал, что ты исчадие Бездны, а не его сын, — Чайльд сглотнул, не способный сдвинуться с места. Мышцы окаменели, дыхание замедлилось, а все внимание было приковано к увеличивающимся лужицам крови на столе, где ранее стояла тарелка тофу. Все звуки стихли, даже океан умолк, сотрясая свои воды тихой рябью. — «Не смейте приходить сюда, и он пусть не смеет! Он не часть этого дома!» Так он сказал. Братик, почему ты не сказал мне, что ты убийца?       Голова Тевкра накренилась в правую сторону — руки все ещё изображали маску, закрывая все его лицо, но глаза — глаза уже заволокла мертвая пелена.       — Почему ты убил нас, братик?